ПОЛИТИЧЕСКАЯ (ТАЙНАЯ) ПОЛИЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ В ГРУЗИИ В 1894–1908 ГОДАХ (Методы и приёмы использования агентуры в борьбе с террором)

 

Тенгиз Симашвили

 

ПОЛИТИЧЕСКАЯ (ТАЙНАЯ) ПОЛИЦИЯ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ В ГРУЗИИ В 1894–1908 ГОДАХ

(Методы и приёмы использования агентуры в борьбе с террором)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Тбилиси

2003

 

СОДЕРЖАНИЕ

Введение – 3

 

ГЛАВА I

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ОРГАНОВ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПОЛИЦИИ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ – 4

 

ГЛАВА II

МЕСТНЫЕ ОРГАНЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПОЛИЦИИ В ГРУЗИИ В 1894–1900 ГОДАХ

§ 1. ГУБЕРНСКИЕ ЖАНДАРМСКИЕ УПРАВЛЕНИЯ В ГРУЗИИ В 1894–1901 ГОДАХ – 10

§ 2. МЕСТНЫЕ ОРГАНЫ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ В 1894–1901 ГОДАХ – 16

§ 3. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЛИЦИЯ ПРОТИВ РЕВОЛЮЦИОННОГО И НАЦИОНАЛЬНО-ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ В ГРУЗИИ В 1890–1901 ГОДАХ – 20

 

ГЛАВА III

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ В ИМПЕРИИ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЛИЦИЯ В 1902–1908 ГОДАХ

§ 1. РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТЕРРОР И СОЗДАНИЕ ОРГАНОВ ПОЛИТИЧЕСКОГО РОЗЫСКА В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ – 23

§ 2. Создание отделения «охранки» в Грузии.
Методы и способы использования секретной агентуры - 29

§ 3. Вспомогательная агентура – 37

§ 4. Агенты наружного наблюдения — филёры – 43

§ 5. Дополнительные способы получения информации – 50

§ 6. Деятельность общего отделения «охранки» - 55

 

ГЛАВА IV

Общая полиция рядом с местными органами политического розыска и следствия - 59

 

ГЛАВА V

Местная администрация и органы политического розыска и следствия в 1894–1908 годах – 63

 

ГЛАВА VI

Тактика политической полиции в борьбе против революционного движения в 1902–1908 годах

§ 1. Тактическая линия политической полиции в 1902–1905 годах - 67

§ 2. Тактическая линия политической полиции в 1906 году - 72

§ 3. Методы и приёмы осуществления красного террора - 75

 

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ - 87

 

Введение

Первое десятилетие XX века во многих странах мира характеризовалось активизацией общественной жизни. Люди, выступавшие под лозунгами национального самоопределения и социальной справедливости, вскоре начали прибегать к физической расправе со своими политическими противниками и официальными представителями существующей системы. Воспользовавшись слабостью государственной власти, революционеры в ряде стран перешли от организации заговоров и восстаний к отдельным террористическим актам, которые впоследствии переросли в массовые выступления населения и революции. Особенно заметным этот процесс был в России, где русско-японская война 1904–1905 годов продемонстрировала противникам царизма слабость империи. Организованные ими мирные митинги, демонстрации и забастовки встретили попытки властей подавить массовые выступления силовыми методами, что объяснялось отсутствием соответствующего опыта и необходимых средств. Трагедия 9 января 1905 года была умело использована революционерами, которым посредством тотальной пропаганды удалось вызвать массовое возмущение населения, — началась революция.

Первая русская буржуазно-демократическая революция 1905–1907 годов продолжалась три года. Она охватила всю территорию империи с населением в 160 миллионов человек. Крайние формы революционной борьбы — вооружённые восстания и террор — достигли своего апогея в окраинных районах империи, населённых национальными меньшинствами. В свою очередь, власти с исключительной жестокостью подавили революционные выступления в Польше, Финляндии и особенно на Кавказе.

Период 1905–1907 годов стал для революционных партий генеральной репетицией борьбы за свержение царизма. Различные политические партии, развивая опыт революционеров европейских стран (особенно французских анархистов, действовавших в 80–90-х годах XIX века), проверили на практике и усовершенствовали методы и приёмы революционной борьбы. В частности, речь шла об использовании террора против представителей власти. Если итальянские и французские анархисты практиковали индивидуальный террор, то в 1905–1907 годах его осуществление перешло на новый уровень: террористическая деятельность стала проводиться посредством партизанских отрядов, в Грузии известных как так называемые «красные дружины». Именно в этот период окончательно сформировались общие принципы построения структуры террористических организаций, вербовки новых членов, психологической подготовки террористов, а также методы и приёмы осуществления террористической деятельности.

В борьбе против террористической тактики революционных партий российская политическая полиция, в свою очередь, воспользовалась опытом французской полиции. Последняя широко применяла метод внедрения агентуры в революционные круги. Российская политическая полиция развила методику использования агентуры, усовершенствовала применявшиеся ранее приёмы и в период революции 1905–1907 годов выработала достаточно сложную стратегию и тактику агентурной работы. Значительный вклад в подавление революционного движения был внесён благодаря тому, что с помощью агентуры, особенно на заключительном этапе революции, политической полиции удалось установить контроль над деятельностью политических партий и даже направлять её.

Настоящая работа посвящена одному из важнейших периодов истории Грузии. Она может быть использована при подготовке лекционных курсов, семинарских занятий и специальных курсов в высших учебных заведениях, а также при изучении соответствующего периода истории Грузии. Книга будет полезна специалистам, интересующимся данной проблематикой.

 

 

 

ГЛАВА I

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ОРГАНОВ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПОЛИЦИИ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

 

История политической (тайной) полиции царской России начинается с 1826 года, когда было создано Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. На него, как на орган, осуществлявший расследование государственных и политических преступлений и принимавший меры по их пресечению, были возложены соответствующие обязанности, распределённые между пятью экспедициями (отделениями). Со временем их функции были перераспределены, и к 1870-м годам сложилась следующая система: I экспедиция занималась делами, связанными с оскорблением императора и членов его семьи; II экспедиция ведала приёмом на службу в штат Третьего отделения, а также собирала сведения о религиозных сектах, культурно-просветительских и экономических обществах, то есть об организациях и делах, не имевших политического характера; III экспедиция руководила репрессивными мероприятиями против усиливавшегося оппозиционного и национально-освободительного движения, а также антиправительственных выступлений крестьянства; она отдавала распоряжения о наказании политических преступников и определяла соответствующие меры наказания. Экспедиция собирала на местах сведения об общественно-политической жизни в губерниях, на основании которых впоследствии составлялись доклады о политическом положении империи, представляемые императору; IV экспедиция собирала сведения об экономическом положении населения, регистрировала в городах преступления экономического характера, кражи, убийства и пожары. Кроме того, она собирала компрометирующие материалы о противоправной деятельности местной администрации; V экспедиция до 1865 года ведала цензурой. В этом году её функции были переданы Главному управлению по делам печати Министерства внутренних дел, однако вскоре в Третьем отделении была создана так называемая газетная часть, которая наряду с надзором за прессой занималась изданием «патриотической» литературы.

Таким образом, Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии сосредоточило в своих руках более или менее полную информацию об общественно-политическом положении империи. Следует отметить, что чиновников Третьего отделения нередко тайно направляли в губернии для проведения ревизий. Материалы о злоупотреблениях губернских чиновников, экономическом и политическом положении губерний дополнялись сведениями, поступавшими из губернских жандармских управлений, и в виде докладов представлялись высшей государственной власти — императору.

В 1827 году в качестве исполнительного органа Третьего отделения был создан Отдельный корпус жандармов. Он представлял собой объединение лиц, имевших военные чины. В его структуру входило управление (штаб корпуса). К 1866 году вся территория империи была разделена на восемь жандармских округов: Петербургский, Московский, Варшавский, Виленский, Одесский, Кавказский, Казанский и Сибирский. В состав корпуса входили также полускадрон жандармов Лейб-гвардии, полускадрон при штабе Варшавского военного округа и три жандармские команды при штабах военных округов, выполнявшие функции военной полиции в гвардии и армии как в мирное, так и в военное время. С 1866 года в ведение Корпуса жандармов перешла также полицейская охрана главных железнодорожных магистралей. Два жандармских округа — Варшавский и Кавказский — находились в особом положении. До 1867 года командовавшие ими генералы подчинялись местным наместникам.

В начале 1860-х годов, одновременно с отменой крепостного права, разрушение старой системы сопровождалось усилением политических и социальных движений в империи. Существовавшая разветвлённая жандармская сеть, объединённая в крупные округа, оказалась недостаточно гибкой и эффективной. 9 сентября 1867 года было принято новое Положение о Корпусе жандармов (1). Согласно этому положению, в губерниях создавались губернские жандармские управления. Одно управление могло охватывать одну или несколько губерний. Окружная система сохранялась в окраинных районах империи, в частности на Кавказе. Кавказский жандармский округ вышел из подчинения наместника и был подчинён Корпусу жандармов. К 1870-м годам система управления, действовавшая на Кавказе, постепенно приблизилась к системе, существовавшей в центральных губерниях Российской империи. Закавказье было разделено на пять губерний, а губернии — на уезды. В результате Кавказский жандармский округ был упразднён, и в 1870 году были созданы губернские жандармские управления, в том числе Тифлисское и Кутаисское. Изменилось и название Корпуса жандармов. С 1874 года он стал именоваться Отдельным корпусом жандармов.

На офицерские должности преимущественно принимали военнослужащих, гражданских лиц — лишь в исключительных случаях. Главным критерием при поступлении на службу в Отдельный корпус жандармов была политическая благонадёжность. Военнослужащие младших чинов принимались на испытательный срок от двух до четырёх месяцев. В течение этого времени проверялись их знания, умственные способности и моральные качества, необходимые для жандармской службы. Учитывались также физические данные. В частности, кандидаты должны были обладать представительной внешностью и хорошей физической подготовкой. Лица моложе 25 лет на службу не принимались. Существовали ограничения на приём представителей определённых социальных слоёв и национально-конфессиональных групп: евреев, лиц католического вероисповедания, а также состоявших в браке с католиками.

Аппаратом губернского жандармского управления руководил генерал или полковник. Управление подразделялось на несколько отделений, имевших территориальный принцип организации. Каждое отделение, возглавляемое одним штаб-офицером, ведало одним или несколькими уездами губернии. При губернском управлении имелась канцелярия, которая подразделялась на несколько частей: общего руководства, следственную, розыскную, политической благонадёжности и казённо-хозяйственную. В подчинении генералов и штаб-офицеров губернских управлений находились младшие офицеры жандармерии низших чинов — унтер-офицеры. Они приводили в исполнение законы и судебные приговоры; направлялись на розыск воров и разбойников, на пресечение запрещённых собраний, сопровождали особо опасных преступников и арестованных при этапировании. В тюрьмах они осуществляли охрану политических заключённых. Кроме того, на них возлагался надзор за местами массового скопления людей: церковными праздниками, базарами, народными гуляньями, театральными представлениями и другими общественными мероприятиями.

1867 год, когда произошли коренные изменения в организационной структуре Корпуса жандармов, был важен также тем, что были приняты две новые инструкции, регламентировавшие деятельность офицеров жандармерии: одна официальная, другая секретная (2). С небольшими изменениями они действовали вплоть до 1917 года. Согласно официальной инструкции, Отдельный корпус жандармов был создан с целью обеспечения спокойствия и благополучия всех жителей государства независимо от их имущественного положения, происхождения и национальности. Офицеры Отдельного корпуса жандармов должны были осуществлять надзор с целью предотвращения беспорядков и иных противоправных действий. Различные политические и уголовные преступления надлежало предупреждать посредством личного воздействия. Инструкция строго запрещала офицерам вмешиваться в деятельность законодательных и исполнительных органов, общественных организаций и частных лиц.

Секретная же инструкция предписывала, соблюдая строжайшую конспирацию, осуществлять наблюдение за всем населением империи и отдельными его социальными слоями, распространением различных религиозных течений и политических идей, деятельностью судебных и других государственных учреждений, а также арестовывать участников антиправительственных выступлений. Иными словами, эти две инструкции представляли собой документы, фактически противоречившие друг другу. В то время начальник канцелярии наместника Кавказа барон А. П. Николаи с возмущением писал: «Инструкция, предназначенная для офицеров жандармерии, превращает их в судей и распорядителей всех лиц, предоставляя им право вмешиваться во всё. Когда читаешь официальную инструкцию, согласно которой жандармы не имеют права вмешиваться в судебные дела, а в секретной говорится, что они имеют такое право, причём обе инструкции утверждены высшей властью, невольно подумаешь, что Россия находится в руках счастливого временщика» (3). Под «счастливым временщиком» подразумевался занимавший в то время пост шефа жандармов и начальника Третьего отделения Мезенцев.

До 1870-х годов жандармерия фактически выполняла роль доносчика, сообщавшего о совершённых преступлениях. 19 мая 1871 года был принят закон «О порядке действий чинов Корпуса жандармов при производстве дознания по преступлениям». С одной стороны, этот закон предоставлял судебным органам право осуществлять надзор за производством дознания по «государственным преступлениям», которое непосредственно начинали чины жандармерии. Однако на практике надзор судебных органов, и в частности прокуратуры, превратился в фиктивный контроль над жандармерией, поскольку прокуратура имела лишь право направлять жалобы на неправомерные действия жандармов руководству жандармерии. Вследствие этого чины жандармерии фактически были освобождены от надзора в процессе выявления и расследования политических преступлений.

Для выявления политических преступлений жандармерия в тот период применяла практику установления тайного надзора за лицами, считавшимися политически «неблагонадёжными». Наряду с жандармерией такой надзор осуществляли и местные органы общей полиции. Они периодически направляли в Третье отделение отчёты об образе жизни и деятельности лиц, за которыми было установлено наблюдение. Этот метод применялся в отношении людей, чья преступная деятельность не была доказана, но которые находились под подозрением. Материалы, собранные в ходе расследования, если они содержали существенные сведения о преступной деятельности гражданина, направлялись прокурору, который, в свою очередь, представлял соответствующее сообщение на имя министра юстиции. Последний, после согласования с шефом Корпуса жандармов, отдавал распоряжение о прекращении или продолжении расследования. После этого виновного либо высылали в отдалённую губернию в административном порядке под гласный или негласный надзор, либо арестовывали и отправляли в тюрьму, на каторгу или на виселицу.

В 1860–1970 годах в деятельности жандармерии появляются элементы политического розыска. В отношении лица или группы лиц, попавших в поле зрения политической полиции, начиналось так называемое «внутреннее наблюдение», предполагавшее опрос и вербовку людей, близких к объектам наблюдения. Для их привлечения к сотрудничеству им оказывали определённые услуги либо прибегали к запугиванию. Если эти лица сами участвовали в антиправительственной деятельности, после раскрытия преступления их не подвергали наказанию. В эти же годы начали применять так называемое «наружное наблюдение», которое осуществляли младшие чины жандармерии — унтер-офицеры. Они наблюдали за гражданами, следили за ними, буквально ходили за ними по пятам, если те попадали в поле зрения жандармерии. Однако политический розыск в Российской империи в тот период ещё находился в зачаточном состоянии. Число «секретных сотрудников» политической полиции — агентов — было весьма незначительным, и они были сосредоточены в Третьем отделении, центральном органе политической полиции империи.

В конце 1870-х годов выявилась неспособность Третьего отделения и жандармерии противостоять усиливавшемуся революционному и общественному движению. Особенно остро это ощущалось в центральных районах империи. Политическая полиция, растерянная и запуганная террористическими актами «Народной воли», работала с предельным напряжением сил, однако заметных результатов не достигала. Был совершён целый ряд покушений на государственных чиновников и сотрудников политической полиции. Сам шеф жандармов Мезенцев был убит революционером Кравчинским.

Следует отметить, что расследования политических дел, помимо политической полиции, проводили также чины общей полиции. Судебные органы, прокуратура, система народного образования и цензура, в свою очередь, противодействовали антиправительственной деятельности, общественным и национальным движениям, однако их деятельность скорее способствовала усилению общей растерянности и хаоса. По мнению руководства политической полиции, бацилла, отравлявшая сознание народа, распространялась в России благодаря поездкам за границу, ввозу иностранных книг и получению образования за рубежом.

12 и 26 ноября 1873 года Третье отделение специальными циркулярами обязало губернские жандармские управления осуществлять бдительный надзор за учебным процессом в педагогических учебных заведениях (4). С этой целью надлежало собирать сведения о лицах, преподававших в народных училищах и сельских школах, и устанавливать степень их благонадёжности. Информация, которую можно было получить официальным путём, собиралась, однако разобраться в деятельности революционеров, работавших в подполье, несмотря на напряжение всех сил аппарата политической полиции, оказалось практически невозможно.

Стремясь получить сведения о тайной деятельности революционных организаций, правительство Российской империи предприняло попытку объединить деятельность отдельных ведомств. Под руководством министра государственных имуществ было создано «Особое совещание для изыскания мер к наилучшему обеспечению спокойствия и безопасности в Российской империи». В состав совещания вошли шеф Корпуса жандармов, министры внутренних дел, юстиции и военный министр. Этот орган разработал широкую программу усиления аппарата общей и политической полиции, а также расширения надзора за прессой, университетами и школами, однако ожидаемых результатов вновь не последовало.

5 февраля 1880 года произошёл взрыв в Зимнем дворце. Власти незамедлительно создали так называемую «Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия» во главе с генералом Лорис-Меликовым. В её временное подчинение были переданы Третье отделение и Отдельный корпус жандармов. Все дела о политических преступлениях, возбуждённые в столице империи, а также расследования политических дел, проводившиеся на всей территории страны, были сосредоточены в руках вышеуказанной комиссии.

6 августа 1880 года при Министерстве внутренних дел был создан Департамент государственной полиции. «Верховная распорядительная комиссия» была упразднена. Её дела вместе с делами Третьего отделения перешли в ведение Департамента полиции. Ему же была подчинена и общая полиция. Таким образом, фактически завершилось формирование Департамента полиции.

Роль Департамента полиции в сфере политического розыска возросла в 1882 году, когда его руководителем был назначен товарищ министра внутренних дел, одновременно занимавший должность начальника Отдельного корпуса жандармов. В состав Министерства внутренних дел вошёл также аппарат Отдельного корпуса жандармов. Таким образом завершился процесс сближения органов политического розыска с общей полицией.

После ряда организационных изменений в Департаменте полиции к началу XX века сформировалась следующая система отделений: I — личный состав; II — полицейская охрана («стража»), постановления и распоряжения Департамента; III — финансовое; IV — общественные движения; V — административная высылка; VI — особое (политическое) отделение; VII — законопроекты; VIII — уголовные преступления; IX — дела, связанные с войной, регистрационное отделение, казённая часть (5).

Непосредственно политическое дознание и розыск осуществляло Особое отделение Департамента полиции, созданное в 1898 году (6). Особое отделение, в свою очередь, подразделялось на отдельные подразделения: I — переписка общего характера; II — социалисты-революционеры; III — социал-демократы; IV — национальные революционные организации, действовавшие в окраинных районах империи; V — дешифровка; VI — политический розыск, впоследствии объединённый с V отделением; VII — сведения о благонадёжности граждан (бывшее VI отделение). Наряду с ними существовало специальное так называемое «строго секретное отделение», в котором сосредоточивались сведения о секретных сотрудниках, поступавшие из жандармских управлений и отделений «охранки» (7).

Штат Особого отделения Департамента полиции комплектовался образованными людьми, имевшими опыт в сфере политического розыска и ранее работавшими в судебных органах. Привлекая таких специалистов, Департамент полиции стремился усовершенствовать правовую сторону политического розыска. Директора Департамента полиции Плеве и Дурново наряду с бывшими сотрудниками прокуратуры привлекали к работе в Особом отделении лиц с высшим образованием, представителей интеллигенции и профессоров, которых использовали для расшифровки секретной переписки (8).

Наряду с этими специалистами в Особом отделении работали и лица, не имевшие высшего образования, но обладавшие практическим опытом в сфере политического дознания и розыска. Речь шла о бывших секретных сотрудниках — агентах, которые по тем или иным причинам, в том числе вследствие разоблачения («провала»), прекращали агентурную деятельность, но благодаря знанию специфики работы продолжали служить в Департаменте полиции, где нередко занимали высокие должности.

Например, П. Рачковский — начальник Особого отделения Департамента полиции в 1905–1906 годах; И. Зубатов — начальник Особого отделения Департамента полиции в 1902–1903 годах; А. Герасимов — начальник Петербургского охранного отделения в 1906–1909 годах; Гурович — чиновник Особого отделения Департамента полиции в 1902–1907 годах. В молодости все они состояли в революционных организациях, однако после ареста, предав своих товарищей, перешли на службу в политическую полицию в качестве официальных сотрудников.

Во второй половине 1890-х годов стало очевидно, что офицеры жандармерии, назначенные на свои должности исключительно благодаря происхождению и связям в высших эшелонах власти, не справляются с возложенными на них обязанностями. Политический розыск и дознание требовали особых способностей и профессиональных навыков. Кроме того, эти офицеры совершенно не знали революционной среды и не умели анализировать происходившие в ней процессы. Власти осознали, что успешно вести политический розыск способны люди, практически связанные с революционными организациями, и, как уже отмечалось выше, широко открыли таким лицам путь к службе в политической полиции. К началу XX века исполнительными органами Департамента полиции по-прежнему являлись местные губернские жандармские управления.

 

 

ГЛАВА II

МЕСТНЫЕ ОРГАНЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПОЛИЦИИ В ГРУЗИИ В 1894–1900 ГОДАХ

 

§ 1. ГУБЕРНСКИЕ ЖАНДАРМСКИЕ УПРАВЛЕНИЯ В ГРУЗИИ В 1894–1901 ГОДАХ

На рубеже XIX–XX веков в Грузии по-прежнему существовали два губернских жандармских управления — Тифлисское и Кутаисское. Ведущая роль принадлежала Тифлисскому губернскому жандармскому управлению. Оно находилось в Тифлисе, на улице, ведущей вниз от нынешнего проспекта Руставели, рядом с церковью Кашвети. Во главе управления стоял начальник управления, имевший чин полковника. В штат входили адъютант начальника управления (штабс-ротмистр), переводчик управления и писари. К 1903 году в управлении числилось три писаря. У начальника управления имелись помощники, в ведении каждого из которых находилась одна или несколько уездных территорий. Первый помощник ведал Тифлисским уездом, второй — Телавским и Сигнахским, третий — Ахалцихским, Ахалкалакским и Горийским уездами, четвёртый — Елизаветпольской губернией (9). В штат Тифлисского губернского жандармского управления входили также переводчик управления, переводчики в Ахалцихском, Ахалкалакском и Горийском уездах, а также переводчик в Елизаветпольской губернии. В 1902 году штат Тифлисского губернского жандармского управления насчитывал 31 унтер-офицера и 3 вахмистра.

Перечисленные выше офицеры высших чинов, за исключением помощника, назначенного в Елизаветпольскую губернию, находились в Тифлисе. Нижние чины губернского жандармского управления были распределены по следующим пунктам: в Тифлисе — 2 вахмистра и 20 унтер-офицеров; в Елизаветпольской губернии — 1 вахмистр и 3 унтер-офицера; в Телави, Сигнахи, Ахалцихе, Закаталах, Нухе, Гори, Ахалкалаки и Сурами — по одному унтер-офицеру, а в Шуше — 2 унтер-офицера (10). В начале 1902–1904 годов, в связи с ростом революционного движения, начальнику управления был назначен новый помощник в городе Тифлисе. Велась переписка по вопросу о назначении помощника в Ахалцихе в связи с антигосударственными выступлениями проживавших там армян, однако это назначение не состоялось. К 1907 году число унтер-офицеров увеличилось до 45. В целом же, согласно штатному расписанию, основной штат Тифлисского губернского управления состоял из начальника управления, адъютанта, писаря, 1 вахмистра и 8 унтер-офицеров, а также 2 унтер-офицеров, исполнявших строевые обязанности. К дополнительному штату относились все 5 помощников начальника управления, 3 вахмистра и 31 унтер-офицер (11).

Что касается Кутаисского губернского жандармского управления, то из-за постепенной утраты его архива до наших дней дошло весьма мало материалов о деятельности этого органа. Штат Кутаисского губернского жандармского управления был укомплектован следующим образом. Во главе управления стоял начальник в чине полковника. В штат входили адъютант, переводчик, 1 вахмистр, 4 унтер-офицера и два писаря (12). Помощник начальника управления в чине подполковника ведал Батумской областью. В штат этого отделения входили 1 вахмистр, 12 унтер-офицеров и переводчик (13). В самом Батуме также размещался жандармский отряд Михайловской крепости в составе командира в чине подполковника, 1 вахмистра и 10 унтер-офицеров. Помощник начальника Кутаисского губернского жандармского управления имелся также в Сухумской области; он носил чин ротмистра. В штат входили 4 унтер-офицера и 4 вахмистра. Жандармские чины этого отделения, поскольку Сухуми являлся портовым городом, дополнительно несли обязанности по надзору за таможней.

В городе Тифлисе находилось Закавказское жандармское полицейское управление железных дорог. Во главе его стоял начальник управления в чине полковника. В штат входили адъютант в чине ротмистра и 2 писаря. Управление подразделялось на отделения, располагавшиеся в важных железнодорожных узловых пунктах. Батумским отделением руководил офицер в чине полковника; в его штат входили 1 вахмистр и 33 унтер-офицера. Кутаисским отделением руководил полковник; в его штат входили 1 вахмистр и 32 унтер-офицера. Горийским отделением руководил подполковник; в его штат входили 1 вахмистр и 33 унтер-офицера. В Тифлисе также имелось отдельное отделение, во главе которого стоял офицер в чине ротмистра. В его штат входили один вахмистр и 46 унтер-офицеров. Отделения находились также в Елизаветполе, Баку, Александровке и Нахичевани (14).

Таким образом, как мы видим, по численности жандармское управление железных дорог значительно превосходило штат Тифлисского и Кутаисского губернских жандармских управлений, численность которых оставалась практически неизменной с 1894 по 1910 год (если не считать, как отмечалось выше, назначения дополнительного помощника в Тифлисе и увеличения числа унтер-офицеров на 10 человек). Несмотря на свою малочисленность, в период роста революционного движения губернские жандармские управления в той или иной мере справлялись с возложенными на них обязанностями.

Обязанности и деятельность офицеров высших чинов губернских жандармских управлений определялись целым рядом инструкций и циркуляров. Важнейшим из них являлось принятое в 1867 году «Положение об Отдельном корпусе жандармов». С незначительными изменениями и дополнениями оно действовало вплоть до 1917 года (15). Российские власти, напуганные террористическими актами «Народной воли», 14 августа 1881 года утвердили «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Оно вводилось в тех местностях, где преступные действия, направленные против государственного порядка и общественного спокойствия, приобретали такой характер, что существующих законов оказывалось недостаточно для их пресечения. Положение предусматривало два режима: первый — «усиленная охрана», второй — «чрезвычайная охрана» (в зависимости от применяемых мер) (16). Российские власти возобновляли действие этого Положения каждые три года вплоть до последнего года его существования. По мнению бывшего директора Департамента полиции Лопухина, вышеупомянутое Положение ставило всё население России в зависимость от личного усмотрения чинов политической полиции, поскольку офицеры жандармерии получили право арестовывать всех лиц, «обоснованно подозреваемых» в совершении противоправных действий (17). На практике это означало, что чины жандармерии могли арестовать любого человека, если, по их мнению, он был связан с антигосударственными организациями или лицами, совершавшими государственные преступления. Лопухин писал, что для ареста вместо объективных данных было достаточно субъективного мнения чинов жандармерии, поскольку, согласно Положению, они могли производить обыски в любое время и в любых помещениях (18).

«Охрана спокойствия и порядка в государстве» означала борьбу с преступлениями, направленными против государства. В первую очередь к государственным преступлениям относились посягательства на жизнь, здоровье и свободу верховного правителя — императора, выступления в любой форме против существующего государственного строя, попытки отделения от Российской империи какой-либо её части — Кавказа, Крыма, Польши или Финляндии (19). Соответственно, круг лиц, совершавших подобные преступления, был весьма широк, поскольку, согласно закону, государственным преступлением уже считались случайное обнаружение у человека запрещённой книги или брошюры, присутствие на собрании антигосударственной направленности, участие в митинге в качестве зрителя, выражение в письме другу какой-либо «антигосударственной» мысли и тому подобное. Для выявления преступлений такого рода жандармерия приступала к работе: либо устанавливала негласное наблюдение, либо начинала так называемое формальное дознание — сбор фактов и сведений о совершении государственного преступления. О начале дознания чины жандармерии должны были уведомлять прокуратуру, однако согласно статье 1035 Устава уголовного судопроизводства Российской империи (в редакции 1904 года) присутствие представителя прокуратуры при начале жандармерией дознания по политическому преступлению, проведении обыска или аресте более не являлось обязательным. На практике это привело не только к устранению прокурорского надзора в самом начале формального дознания, но и к полному игнорированию прокуратуры на протяжении всего процесса дознания (20).

Следует отметить, что согласно статье 1035 Устава уголовного судопроизводства право производить формальное дознание по государственным преступлениям имели также судебные следователи. В целях более эффективного выявления и расследования государственных преступлений 1 марта 1881 года было принято «Положение о негласном полицейском надзоре». Оно также возобновлялось каждые три года. Указанное Положение являлось одним из средств выявления подготовки государственных преступлений посредством установления негласного наблюдения за политически неблагонадёжными лицами. На практике его положения применялись как чинами общей полиции, так и губернских жандармских управлений. Согласно этому Положению, местная российская администрация имела право устанавливать секретное наблюдение за любым подозрительным лицом. В январе 1904 года по распоряжению министра внутренних дел Плеве обязанность осуществлять секретное наблюдение была возложена исключительно на представителей политической полиции — чинов жандармерии и «охранки», поскольку «общая полиция не справлялась с этой задачей» (21).

Постепенно понятие «государственное преступление» стало классифицироваться как «политическое преступление». Расследованием таких преступлений занимались офицеры высших чинов губернских жандармских управлений. В своей деятельности они руководствовались упомянутыми выше положениями, инструкциями и циркулярами, которые направляли Департамент полиции и штаб Отдельного корпуса жандармов. Поскольку согласно Положению 1867 года чины жандармерии в процессе расследования государственных преступлений должны были руководствоваться не только установленными законом правилами судопроизводства, но и указаниями и разъяснениями своего начальства, на практике распоряжения начальства, разумеется, стояли выше закона. Более того, из Департамента полиции и штаба Отдельного корпуса жандармов нередко поступали инструкции и циркуляры, в которых указывались способы обхода законов, чтобы расследование государственных преступлений велось так, как того желало руководство политической полиции. Хотя Департамент полиции считался органом, направлявшим деятельность местных органов жандармерии, штаб Отдельного корпуса жандармов всё же вмешивался в деятельность своих местных органов не только по вопросам военной подготовки, кадровой политики и прохождения службы, но и в вопросы расследования государственных преступлений. По мнению Лопухина, который, исходя из своего практического опыта работы на посту директора Департамента полиции, располагал достаточными основаниями для такого вывода, «достаточно было слова командира Отдельного корпуса жандармов или начальника штаба, обращённого к подчинённым, чтобы любое распоряжение Департамента полиции оставалось невыполненным» (22). Как уже отмечалось выше, это объяснялось, с одной стороны, зависимостью чинов жандармерии от штаба Отдельного корпуса жандармов в вопросах военной службы, дисциплины, должностного продвижения и награждения, а с другой — тем, что Департамент полиции имел лишь право предъявлять требования. Поэтому на местах губернские жандармские управления подчинялись губернаторам лишь в минимальной степени, нередко полностью игнорируя их указания. После введения в 1881 году на Кавказе института главноуправляющего чины губернских жандармских управлений оказались в прямой зависимости исключительно от штаба Отдельного корпуса жандармов. В этом отношении положение существенно не изменилось и после учреждения в 1905 году должности наместника, обладавшего на Кавказе более широкими полномочиями, чем главноуправляющий. Составляя доклады о политическом и экономическом положении губерний для направления в штаб корпуса, начальники губернских жандармских управлений и в 1890–1900-х годах продолжали включать в них сведения о злоупотреблениях служебным положением со стороны местных чиновников и даже самих губернаторов (23). Более того, систематически осуществлялась перлюстрация писем лиц, приближённых к самому наместнику, и составлялись выписки из них.

Департамент полиции безуспешно просил руководителей местных органов жандармерии вызывать для допроса в качестве подозреваемых или свидетелей по делам о государственных преступлениях лиц, состоявших на государственной службе, лишь в крайних случаях и обязательно учитывать их общественное положение. Однако штаб Отдельного корпуса жандармов продолжал требовать сведения о злоупотреблениях служебным положением со стороны местных чиновников. Выполнение этого требования сопровождалось частым превышением начальниками губернских жандармских управлений своих полномочий. В 1903 году Департамент полиции предупреждал начальника Тифлисского губернского жандармского управления, что тот не имел права выдавать справки о благонадёжности тех или иных лиц, поскольку это входило в прерогативу губернатора. При этом подробно разъяснялось, что «начальник губернского жандармского управления должен предоставлять губернаторам лишь материалы, имеющиеся в его отделении, чтобы на их основании решался вопрос о выдаче справки» (24). Вместе с тем в циркуляре Департамента полиции 1901 года, направленном начальникам губернских и областных жандармских управлений, указывалось следующее: «Хотя в ответ на запрос губернатора вы должны направить ему затребованные материалы, сведения же, которые не следует включать в ответ губернатору, необходимо обязательно направлять в Департамент полиции» (25).

Подобные нарушения закона и превышение полномочий стали особенно характерны для деятельности чинов жандармерии в 1900–1908 годах. Офицеры жандармерии руководили официальным дознанием, отдавали распоряжения об арестах и обысках. Однако основную черновую работу такого рода выполняли унтер-офицеры. Их деятельность регламентировалась инструкцией, составленной Шуваловым и принятой в 1868 году, которая впоследствии претерпела определённые изменения. 14 августа 1881 года была принята «Инструкция для унтер-офицеров Тифлисского губернского жандармского управления» (26). (Следует отметить, что именно в этот день было принято и упомянутое выше «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». — Т. С.). Инструкция представляла собой довольно объёмный сборник журнального типа, построенный в форме вопросов и ответов. Унтер-офицеры должны были знать её наизусть. Во время ревизий губернских жандармских управлений проверялось, насколько хорошо унтер-офицеры запомнили отдельные пункты инструкции.

Во введении к Инструкции изложены необходимые условия, которые следовало учитывать при формировании Отдельного корпуса жандармов и комплектовании штатов губернских управлений. Указывается, что губернские и областные жандармские управления, а также жандармские полицейские управления железных дорог комплектовались из числа унтер-офицеров, проходивших военную службу, вышедших в запас или оставивших армию. Как отмечалось выше, на службу не принимали молодых людей моложе 25 лет. Из личных дел унтер-офицеров Тифлисского губернского жандармского управления следует, что в основном службу несли лица в возрасте от 35 до 50 лет. Как и в 1890-е годы, в последующее десятилетие при приёме на службу обращали внимание на представительную внешность кандидата, его умственные способности, общий уровень образования и безупречное поведение. Однако, по мнению начальника Кутаисского губернского жандармского управления, высказанному ещё в 1870-х годах, большинство унтер-офицеров жандармерии с трудом умели читать и писать (27). То же самое отмечалось и в 1913 году. В приказе заместителя начальника Тифлисского губернского жандармского управления, адресованном унтер-офицерам, находившимся в Ахалцихском, Ахалкалакском и Горийском уездах, прямо указывалось, что унтер-офицеры на местах обязаны были обучиться грамоте, а в свободное время читать газеты и книги (28). По окончании испытательного срока унтер-офицер заключал пятилетний контракт, обязывавший его служить в Отдельном корпусе жандармов. По истечении этого срока он мог подать прошение либо об увольнении со службы, либо о продолжении службы. Решение по этому вопросу принимал его непосредственный начальник. В случае оставления на службе впоследствии требовалось ежегодно возобновлять контракт, что позволяло жандармерии без особых затруднений избавляться от любого нежелательного сотрудника.

Как уже отмечалось, унтер-офицеры губернских управлений относились к основному и дополнительному штатам. Часть унтер-офицеров основного штата служила в канцелярии, состояла при начальнике управления или его помощниках, дежурила при приёме и отправке корреспонденции, сопровождала арестованных, следовала вместе с чинами полиции во время проведения обысков и арестов по распоряжению судебного следователя или офицеров жандармерии, а также распределялась по отдельным пунктам. К 1902 году 13 унтер-офицеров Тифлисского губернского жандармского управления были распределены по пунктам. Трое постоянно находились в канцелярии управления, ещё 4 унтер-офицера занимались надзорно-секретной службой, то есть следили за революционерами (29). Они могли задержать преступника только в том случае, если лично становились свидетелями совершения преступления. Самостоятельно проводить дознание по уголовным преступлениям они могли лишь в тех случаях, когда такое поручение давала прокуратура либо когда на месте преступления отсутствовал чин общей полиции и преступник мог скрыться. Правом самостоятельно вести дознание по политическим преступлениям они вообще не обладали (30).

Унтер-офицеры дополнительного штата с 1900 года стали использоваться для выполнения новых задач, соответствовавших требованиям времени. Они наблюдали за настроениями населения и общественной жизнью в целом; разыскивали лиц, совершивших государственные преступления; проводили различные мероприятия с целью выявления подготовки политических преступлений и обеспечения более эффективного последующего расследования; следили за политически неблагонадёжными лицами; наблюдали за политическими преступниками в местах заключения; проверяли паспорта и грузы в портах (Сухуми, Батум) и на пограничных пунктах. Местная российская администрация, в частности губернаторы, имела право использовать унтер-офицеров губернских и областных жандармских управлений для восстановления порядка во время беспорядков в качестве военной силы. Отряд унтер-офицеров Михайловской крепости, находившийся в Батуме, выполнял также в Батумской области обязанности военной полиции.

Власти Российской империи стремились иметь в их лице преданную вооружённую силу, беспрекословно подчинявшуюся приказам. Инструкция требовала от унтер-офицеров не поддаваться влиянию друзей и членов семьи. Поэтому членам их семей запрещалось заниматься частным предпринимательством, а также принимать подарки в качестве взяток, так называемые «праздничные подношения». Бдительность, бескорыстие, уважение к начальству, правдивость — таковы были требования Инструкции. Давать советы, оказывать помощь в трудных обстоятельствах в рамках закона, правильно вести себя в обществе — всё это должно было стать основой, благодаря которой унтер-офицеры могли завоевать доверие населения. «В противном случае, — говорилось в Инструкции, — они не смогут заручиться поддержкой населения в деле пресечения таких политических преступлений, как революционная агитация и пропаганда среди населения, тайное проведение антигосударственных собраний и тому подобное» (31).

С целью более тесного сближения с местным населением в 1898 году унтер-офицерам на местах было предписано изучать местные языки. В 1910 году начальник Тифлисского губернского жандармского управления издал приказ, согласно которому унтер-офицеры на местах были обязаны знать настроения местного населения. Однако они не владели языками местных жителей, что делало невозможным сбор от них необходимых сведений. В связи с этим им предписывалось приобрести самоучители местных языков (32). В 1913 году он уже в категорической форме потребовал от унтер-офицеров на местах до 1 апреля 1914 года изучить наиболее распространённые в местах их службы языки: грузинский, армянский и азербайджанский. В случае невыполнения приказа им грозило увольнение со службы (33).

Унтер-офицеры, находившиеся на местах, были обязаны собирать сведения обо всех фактах и событиях, происходивших в общественной жизни. Информацию им следовало получать посредством негласного сбора сведений о населении и наблюдения за ним. Это осуществлялось путём осторожного опроса местных жителей по тем или иным интересовавшим жандармерию вопросам. Особое внимание предписывалось уделять распространению прокламаций, агитационных брошюр и газет. Они должны были следить за мелкими странствующими торговцами книгами как в городах, так и в сельской местности. В Инструкции содержались указания о том, как склонять людей к предоставлению сведений и как впоследствии обращаться с ними, чтобы и в дальнейшем получать от них интересующую информацию. Унтер-офицеры также обязаны были совершать обходы в пределах закреплённых за ними территорий. В целях наблюдения они должны были присутствовать на базарах, церковных праздниках и других многолюдных собраниях.

Унтер-офицеры на местах должны были заниматься этой деятельностью не только в целях поддержания порядка, но и для выявления известных им политических преступников. Они обязаны были знать в лицо политически неблагонадёжных лиц, состоявших на учёте в местной жандармерии и находившихся под полицейским надзором. За этими лицами следовало наблюдать, чтобы выяснять, с кем они поддерживали отношения.

В конце Инструкции приводился список лиц, которых унтер-офицеры должны были знать в лицо. В частности, это были представители высшей власти — губернатор, чиновники судебной палаты, окружного суда, прокуратуры и почтового ведомства, руководители учебных заведений. В Инструкции указывалось, какими методами следовало пользоваться при осуществлении наблюдения. Кроме того, подробно разъяснялось, с учётом их умственных способностей, какие виды преступлений расследовала жандармерия, какие судебные органы рассматривали гражданские, уголовные и политические преступления, какова была иерархия судебных учреждений, как были устроены Министерство внутренних дел и Министерство юстиции, каково было административное устройство Кавказского края и многое другое.

В этом сборнике также содержался перечень нелегальных партий, действовавших в империи в то время, с изложением их программ, целей и средств, которые они использовали для их достижения.

Начиная с 1900-х годов обязанности унтер-офицеров существенно изменились. Сфера их деятельности значительно расширилась, а элементы политического розыска получили широкое применение в практической работе унтер-офицеров.

 

Деятельность жандармского полицейского управления Закавказской железной дороги

Обязанности чинов жандармского полицейского управления Закавказской железной дороги, входившего в систему жандармерии, определялись Уставом железных дорог Российской империи, изданным в 1885 году. Согласно этому Уставу, офицеры жандармской железнодорожной полиции размещались на железнодорожных станциях. Они должны были пресекать все виды преступлений, совершавшихся на железной дороге. С 1900-х годов на них была также возложена обязанность принимать предварительные меры для выявления подготовки преступлений. Что касается унтер-офицеров этого учреждения, то их деятельность регламентировалась так называемой «Программой работы с унтер-офицерами жандармского полицейского управления железных дорог» (34). Согласно этой Программе, на унтер-офицеров возлагались практически те же обязанности, что и на унтер-офицеров губернских и областных жандармских управлений, однако при этом учитывалась специфика железнодорожной службы. На них также возлагалась обязанность охранять железнодорожные магистрали во время проезда императорского поезда. Этот вопрос регулировался брошюрой, изданной в 1903 году в типографии Отдельного корпуса жандармов, в которой перечислялись их обязанности в подобных особых случаях. С 1905 года на жандармские полицейские управления железных дорог, наряду с выполнением функций общей полиции, была возложена также обязанность вести политический розыск. Впрочем, и до этого в жандармские полицейские управления железных дорог поступали циркуляры о проведении тех или иных мероприятий политического розыска. В 1903 году по приказу начальника штаба Отдельного корпуса жандармов начальникам жандармских полицейских управлений железных дорог было разрешено оказывать помощь чинам губернских жандармских управлений без получения предварительного распоряжения из штаба. Это облегчило их деятельность по борьбе с политическими преступниками (35).

 

§ 2. МЕСТНЫЕ ОРГАНЫ ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ В 1894–1901 ГОДАХ

 

В Российской империи в 1890-е годы и в начале 1900-х годов дознание и расследование государственных преступлений находились на довольно низком уровне. На фоне ослабления революционного и общественного движений в 1890-е годы Департамент полиции не предпринимал кардинальных мер для совершенствования системы политического розыска внутри империи. Он ограничивался лишь мероприятиями временного характера, а причины неудовлетворительной работы политической полиции усматривал в деятельности других правоохранительных органов. По мнению чиновников Департамента, общая полиция не оказывала губернским жандармским управлениям надлежащего содействия в выявлении и задержании лиц, разыскиваемых за политические преступления. Чины общей полиции действительно не были заинтересованы в задержании разыскиваемых по политическим делам. После задержания этих лиц следовало передавать местным управлениям жандармерии. Награды и поощрения при этом получали жандармы. Поэтому циркуляры с информацией о политических преступниках нередко отправлялись в архив. Указывая на подобное положение дел, Департамент полиции обвинял чины общей полиции в бездействии. В своих письмах подчинённым Департамент сообщал, что разыскиваемые за политические преступления лица нередко поступают на службу даже под своими настоящими именами и фамилиями, занимая высокие административные должности, и приводил соответствующие примеры (36). Однако не только общая полиция допускала подобные упущения. Бездействие при задержании лиц, находившихся в политическом розыске, было характерно и для чинов местных губернских жандармских управлений. Это объяснялось отсутствием у них необходимой психологической и технической подготовки для ведения политического розыска и расследования. Пожилые офицеры жандармерии — как старших, так и младших чинов, прошедшие военную подготовку, привыкшие выполнять чужие приказы и не обладавшие способностью к самостоятельным действиям, — естественно, не владели приёмами политического розыска. Кроме того, как уже отмечалось выше, многие из них не знали языков и традиций местного населения Кавказа, что, разумеется, отрицательно сказывалось на ведении ими политического розыска.

В те годы Департамент полиции требовал от полицмейстеров и начальников уездной полиции, чтобы они лично разъясняли чинам общей полиции и знакомили их с приёмами политического розыска. Судя по всему, чиновники Департамента не были уверены в том, что руководители местной полиции владеют подобными приёмами, и направляли им указания весьма примитивного характера. В частности, предписывалось устанавливать наблюдение за товарищами, родственниками и близкими разыскиваемого по политическим делам лица, а также проверять документы незнакомых людей, появлявшихся на территории, находившейся в ведении полиции. Особое внимание требовалось уделять учащейся молодёжи, прибывавшей из-за границы (37). В те же годы аналогичные указания направлялись и губернским жандармским управлениям.

Как следует из циркуляров, Департамент полиции уже не считал достаточным ограничиваться установлением полицейского надзора за политически неблагонадёжными лицами в провинции. До 1897 года списки лиц, находившихся под полицейским надзором, хранились в управлениях общей полиции (38). Очевидно, что из-за бездействия чинов общей полиции местные органы жандармерии не располагали сведениями о деятельности лиц, подозреваемых в совершении политических преступлений и находившихся под надзором.

В этот период в Российскую империю постепенно увеличивался ввоз из-за границы нелегальной революционной литературы. Книги, брошюры и прокламации, напечатанные в типографиях за рубежом, различными путями в большом количестве начали поступать на всю территорию Российской империи. Один из путей ввоза нелегальной литературы пролегал через Кавказ. В этот период, стремясь облегчить жандармам выявление и изъятие нелегальной литературы, Департамент полиции нередко сообщал им известные ему способы и каналы её ввоза (39). Нелегальная литература печаталась и на территории самой империи. Революционеры иногда придавали ей вид официально изданных книг: литературу революционного содержания помещали в обложки каких-либо официальных книг, выпущенных типографией. Департамент настойчиво требовал обращать особое внимание на случаи пропажи типографского шрифта. Он указывал, что революционеры нередко приобретали необходимое для типографий оборудование через официально действовавшие торговые компании, и требовал уделять этому вопросу больше внимания (40). Хотя Департамент хорошо знал о широко развернувшейся среди рабочих агитационной деятельности в воскресных школах, он не требовал принятия каких-либо дополнительных мер, помимо выдачи справок о благонадёжности лиц, приглашённых на должности преподавателей, и установления контроля со стороны местной российской администрации (41). Следует отметить, что Департамент полиции не требовал принимать какие-либо меры и против широкой пропаганды социал-демократов в официальной печати на Кавказе и в Центральной России. К причинам подобного поведения Департамента полиции мы ещё вернёмся. Пока же отметим, что в те годы Департамент полиции стремился к тому, чтобы чины жандармерии соблюдали элементарную законность в процессе политического расследования (42). Так, в октябре 1900 года Департамент предупредил начальника Тифлисского губернского жандармского управления: «Хотя вы и действовали в отношении гимназистов и воспитанников с точным соблюдением закона, в ходе расследования вы проявили недостаточную осторожность и внимательность, поскольку по закону допрос гимназистов должен был проводиться не в губернском жандармском управлении, а непосредственно в учебном заведении, куда должен был лично явиться чин жандармерии и там произвести допрос» (43). По-видимому, это указание, адресованное начальнику губернского управления, послужило поводом и основанием для циркуляра, разосланного 2 ноября 1900 года местным органам жандармерии. В нём приводились случаи задержания гимназистов без достаточных оснований, а также вызова в жандармское управление девушек-гимназисток. Отмечалось, что девушек вызывали в учебные часы и доставляли туда в сопровождении полицейских. Департамент рекомендовал начальникам губернских жандармских управлений проявлять большую осторожность и осмотрительность при проведении обысков в учебных заведениях и задержании учащихся.

В целом эти годы (1895–1901) характеризуются относительно нормальным обращением чинов жандармерии и полиции с политическими преступниками. В воспоминаниях одного из представителей революционного движения, Г. Чхеидзе (1901 год), отмечается, что в первый день после ареста он отказался от еды. Участковый надзиратель решил, что тот объявил голодовку, и «сначала попросил его поесть, а затем привёл пристава и пожаловался ему: ничего не ест». По словам Г. Чхеидзе, «это характерно для того, как тогда обращались с политическими» (44). В специальном циркуляре, направленном в тот период штабом Отдельного корпуса жандармов местным органам жандармерии, указывалось, что в отношении политических заключённых, отказывавшихся от пищи, не следовало применять никаких принудительных мер. Пищу надлежало приносить в камеру в обычное время и оставлять там. Только в случае продолжительной голодовки заключённым следовало предлагать особо вкусно приготовленную еду, учитывая их национальность и религию, чтобы «голод пробудил у голодающего желание поесть» (45).

В этот период Департамент полиции требовал во время фабричных беспорядков и волнений арестовывать «главных зачинщиков», что позволяло бы пресекать преступление уже на начальной стадии. С другой стороны, лиц, нелегально перешедших границу, или людей, вовлечённых другими в беспорядки, можно было беспрепятственно отпускать (46). Таким образом, было чрезвычайно трудно определить, кого именно следовало арестовывать, а кого нет. Вместе с тем этот циркуляр давал чинам жандармерии возможность считать менее опасным любое лицо, совершившее государственное преступление, если, разумеется, не имелось таких весомых доказательств, как наличие нелегальной литературы или оружия, и освобождать его в обмен на соответствующее вознаграждение (взятку).

После назначения Лопухина директором Департамента полиции в 1902–1903 годах значительно увеличилось число указаний, адресованных местным органам Отдельного корпуса жандармов, с требованиями соблюдать законность и не превышать своих полномочий. Лопухин стремился провести реформу политической полиции и усовершенствовать работу местных органов Департамента.

В конце XIX — начале XX века в Закавказье произошло усиление полицейских органов благодаря созданию так называемых «стражников» (охранных отрядов). Положение, определявшее деятельность и обязанности закавказских полицейских стражников, было утверждено в 1899 году. Стражники представляли собой реальную силу, поскольку были хорошо вооружены по меркам того времени (винтовками), а в качестве средства передвижения использовали лошадей. Власти позаботились о создании в их лице силы, призванной защищать интересы царизма. В Положении прямо указывалось, что при комплектовании штата предпочтение следовало отдавать лицам русской национальности, тогда как представителей других народов надлежало принимать в ограниченном количестве. Кроме того, запрещалось принимать на службу местных жителей на территории их собственного проживания, что, между прочим, оказалось одним из рациональных шагов российской власти в процессе преследования участников революционного движения (47).

В крупных городах — Тифлисе и Кутаиси — на низшие чины полиции, «городовых», занимавших посты в различных городских районах, в этот период была возложена обязанность не только поддерживать порядок и спокойствие на улицах, но и наблюдать за подозрительными лицами, занимавшимися политической деятельностью.

В те же годы в Тифлисе была введена служба домовых дворников и ночных сторожей. Разумеется, люди этих профессий существовали и ранее, однако с конца XIX века они были поставлены на учёт в общей полиции. Им выплачивалось жалованье, и в их обязанности входило следить за лицами, расклеивавшими неразрешённые объявления, афиши и другие печатные материалы. Они также были обязаны выполнять любые требования чинов полиции при преследовании или задержании правонарушителей.

Домовой дворник должен был знать в лицо всех жильцов дома. Кроме того, он обязан был наблюдать за жильцами, чтобы они не предоставляли убежище лицам, находившимся в политическом розыске, и не проводили нелегальных собраний. О любых происшествиях в доме, собраниях, не разрешённых полицией, митингах на улицах и других противоправных действиях граждан следовало сообщать полиции.

 

§ 3. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЛИЦИЯ ПРОТИВ РЕВОЛЮЦИОННОГО И НАЦИОНАЛЬНО-ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ В ГРУЗИИ В 1890–1901 ГОДАХ

 

В начале 1880-х годов Департамент полиции, главный орган политического розыска и дознания в Российской империи, сумел разгромить «Народную волю». Слабость народнических организаций, существовавших в конце 1880-х годов, убедила власти в том, что революционное движение в империи практически ликвидировано. Правление Александра III, который в начале своего царствования пытался даже вести переговоры с уже разгромленной «Народной волей», сопровождалось, напротив, притеснением покорённых народов на окраинах империи (48). В частности, в Грузии началось разрушение грузинской культуры. Из учебных программ исключалось преподавание грузинского языка. Одновременно, с целью осуществления принципа «разделяй и властвуй», приступили к созданию «мегрельского» и «сванского» алфавитов. Кавказская администрация избрала своей опорой в регионе богатую армянскую верхушку. Ей был предоставлен целый ряд льгот. Кроме того, с целью уменьшения процентной доли коренного населения на территории Грузии сюда переселили несколько тысяч русских колонистов.

Как известно, передовая грузинская интеллигенция развернула активную борьбу за сохранение национальной самобытности, однако в начале 1890-х годов в её рядах произошёл раскол. Власти, к своему удивлению, получили прекрасный подарок в виде так называемой «банковской войны». Значительная часть интеллигенции — «мача́блистов» и сторонников Илии — оказалась занята взаимным соперничеством. Вероятно, именно поэтому начальник Тифлисского губернского жандармского управления, главного органа политического розыска в Грузии, писал в Департамент полиции: «1889 год прошёл для Грузии так же бесследно, как и предыдущие годы. Не произошло ни одного события, которое привлекло бы внимание местного населения и изменило бы апатичное течение жизни. Вообще же масса местного населения нисколько не интересуется политикой и не имеет о ней никакого представления» (49).

Действительно, в это время в Грузии не существовало сильных народнических революционных организаций, однако власти по-прежнему опасались усиления национального движения. Главноначальствующий гражданской частью на Кавказе в докладе царю о положении на Кавказе в 1889–1890 годах отмечал: «В некоторых кругах Грузии всё же сохраняются сепаратистские настроения. Поэтому необходимо ввести особые меры: преступников ссылать не в Сибирь, откуда они часто бегут, а на остров Сахалин». И, что особенно важно, он требовал «усилить русский элемент в администрации и, в частности, в полиции, поскольку местные элементы ненадёжны» (50).

В последующие годы Департамент полиции стал требовать от своих местных органов уделять больше внимания национальному движению. В марте 1894 года начальник Тифлисского губернского жандармского управления докладывал руководству: «В ответ на Ваше письмо имею честь сообщить Департаменту полиции, что у меня нет фактов и доказательств, позволяющих обвинить грузинский народ в склонности к сепаратизму, однако существование такой склонности не вызывает сомнений. В этом меня убеждают слухи, заслуживающие доверия». Например: «Грузины говорят: Грузия для грузин. Это не только моё личное мнение, оно основано на суждениях всех русских, проживающих в Тифлисе» (51).

В донесении, отправленном в мае того же года, указанный чиновник уже вполне определённо подтверждал существование национального движения в Грузии (52). Столь кардинальное изменение взглядов на наличие в Грузии национального движения было вызвано обнаружением политической полицией в Варшаве в мае 1893 года организации «Лига свободы Грузии». «Лигу» создали грузинские студенты высших учебных заведений Петербурга, Варшавы, Одессы, Харькова, Киева и других городов. В 1892–1893 годах они провели два съезда: сначала в Кутаисе, затем в Тифлисе (53).

В разное время с этой организацией были связаны, а также являлись её действительными членами М. Хелтуплишвили, Г. Деканозишвили, Т. Сахокия, И. Фанцхава, А. Джорджадзе, Ш. Дедабришвили, Ф. Махарадзе, Н. Жордания и другие. Значительная часть членов «Лиги» после её разгрома стала основателями и ведущими участниками существовавших в Грузии партий, проникнутых национальным духом, — «социалистов-федералистов» и «национал-демократов». Небольшая часть перешла на позиции марксизма.

Следствие по делу «Лиги» началось в Варшаве. Здесь в руки политической полиции попал архив организации. По словам Ф. Махарадзе, «специально пригласили переводчиков и привезли из Петербурга в Варшаву профессора Н. Марра. Перевели весь материал» (54). С целью более тщательного расследования деятельности «Лиги» из Варшавского губернского жандармского управления в Кутаис на должность начальника жандармского управления перевели полковника Дебиля (55).

Причиной столь большого интереса властей была цель этой организации, которую учредительный съезд в Кутаисе определил следующим образом: «Конечной целью молодёжи является служение родине, которое должно выразиться в освобождении Грузии от русского господства» (56).

Следует отметить, что при обсуждении на съездах «Лиги» различных способов освобождения Грузии члены организации отвергали связи с русскими революционерами, поскольку «русские не любят народы других национальностей, в том числе и грузин, поэтому у нас с ними нет ничего общего и не может быть».

По мнению профессора Ал. Бендианишвили, «анализ программы этой тайной организации и изучение характера деятельности её членов приводят к выводу, что “Лига свободы Грузии” была зародышем национально-революционной партии» (57).

Один из её членов, Ф. Махарадзе, считал «Лигу» организацией исключительно «патриотически-националистического» характера. Однако ни он, ни Н. Жордания в последующие годы не афишировали своего участия в ней. Очевидно, они считали пребывание в рядах организации «националистического» характера несовместимым с положением социал-демократа.

Большое внимание местных органов политической полиции в Грузии конца XIX века к национальному движению отчётливо прослеживается уже в материалах, относящихся к началу дела «Лиги». На первой же странице находится письмо тифлисского губернатора начальнику Тифлисского губернского жандармского управления, в котором сообщается о «попытке одного грузина получить в Константинополе разрешение на издание журнала, который подготовил бы освобождение Кавказа». В деле «Лиги» содержатся также сведения о существовании среди грузинского дворянства тайной национальной организации — «Общества независимых» (58).

В 1893 году полковник Дебиль в связи с членами «Лиги» начал заново расследовать дело об убийстве в 1886 году И. Лагиашвили ректора Тифлисской духовной семинарии Чудецкого. Он отмечал, что Ш. Дедабришвили и другие члены организации переписываются с Лагиашвили, который в настоящее время находится в Америке. Дебиля интересовало прежде всего не содержание переписки, а вопрос о том, «было ли убийство ректора семинарии проявлением ненависти грузинского народа к русской нации». В конце 1890-х годов полковника Дебиля перевели на должность начальника Тифлисского губернского жандармского управления. Хотя на рубеже XIX и XX веков Департамент полиции требовал от губернских жандармских управлений уделять больше внимания борьбе с постепенно усиливавшейся в сельской местности народнической агитацией, Дебиль продолжал направлять ему материалы о национальном движении. Например, в начале 1900 года он сообщал Департаменту: «В селе Терзмис Горийского уезда ведётся агитация национального характера, которая выражается в том, что несколько крестьян села говорят своим односельчанам, что они грузины и не должны желать русского царя» (59).

После завершения дела «Лиги» наблюдение за её бывшими членами продолжалось ещё долгое время. В 1901 году Дебиль поручал своему помощнику установить более тщательное наблюдение за жизнью одного из членов «Лиги» — Н. Джакили, «ввиду того, что Джакили является одним из грузинских патриотов» (60).

В связи с участием в «Лиге» в 1896 году за С. Гамбашидзе был установлен негласный надзор, продолжавшийся до 1903 года. В собранных о нём сведениях особо подчёркивались его широкие знакомства с Акакием Церетели (61).

В конце XIX века во главе местных органов политического розыска стояли пожилые генералы и полковники, подобные полковнику Дебилю, заслужившие доверие царизма и воспитанные на старых традициях жандармского корпуса (62). Они жили воспоминаниями о конспиративных организациях типа «Народной воли» и не замечали изменений в сложившейся политической обстановке. Революционеры, придерживавшиеся народнической идеологии, и только выходившие на политическую арену социал-демократы широко разворачивали агитацию и пропаганду. Голод, начавшийся в 20 губерниях России в 1891–1892 годах, и вызванная им эпидемия холеры обусловили массовый отъезд молодёжи в сельскую местность для оказания помощи голодающим. Наглядное знакомство с бедственным положением народа породило стремление улучшить условия его жизни, что привело к усилению революционной агитации и распространению революционных идей с новой силой среди учащейся молодёжи (63).

Хотя революционные организации, уцелевшие после репрессий, в это время были очень слабыми, а их участники больше занимались теоретическими рассуждениями, чем практической работой, российская власть действовала весьма неосмотрительно: своим непродуманным отношением к учащейся молодёжи, оказавшейся под влиянием революционной идеологии, она, можно сказать, осуществляла процесс её естественного отбора. Даже тех, кого лишь подозревали в политических преступлениях, исключали из высших и средних учебных заведений, арестовывали и ссылали в отдалённые районы империи. Слабые духом отходили от революционного движения, зато те, кто обладал духовной стойкостью, приобретая опыт борьбы с политической полицией, продолжали революционную деятельность с новой энергией.

14 января 1902 года Департамент полиции сообщал губернским жандармским управлениям: «Лица, участвовавшие в беспорядках, происходивших в университетских городах, — учащиеся высших учебных заведений, высланные из городов, — часто сближаются с местной учащейся молодёжью, знакомят её с антиправительственными взглядами и вообще оказывают на неё вредное влияние, подготавливая к будущей революционной деятельности» (64). Именно молодёжь, исключённая из высших учебных заведений в 1890–1899 годах и «выпавшая из обычного жизненного ритма», стала ведущей силой революции 1905–1907 годов.

Молодёжь, отправлявшаяся на учёбу за границу, также быстро попадала под влияние политической эмиграции, укрывшейся от репрессий, — сторонников народнической идеологии и руководителей только что возникшего социал-демократического движения. Уже в начале 1894 года Департамент полиции требовал от всех силовых структур, действовавших в губерниях империи, не упускать из виду студентов, приезжавших на родину на каникулы из зарубежных высших учебных заведений (65).

В 1895–1898 годах пессимистические настроения среди находившихся в эмиграции революционеров сменились стремлением к активной деятельности. Усилилась засылка в Российскую империю их эмиссаров и нелегальной литературы, началось восстановление старых связей с единомышленниками и разрозненными революционными организациями. Оживилась либеральная чиновничья среда, деятели земств предприняли попытки объединиться, чтобы выдвинуть новые требования и добиться от властей расширения своих прав.

В такой ситуации офицеры жандармерии ограничивались наблюдением за населением, сбором сведений о настроениях и слухах, регистрацией событий местного значения. Они вели дознание по уже совершённым политическим преступлениям. Жандармерия не могла вести политический розыск, то есть выявлять преступление до его совершения, из-за отсутствия необходимого опыта и средств. В губернских жандармских управлениях не было ни секретных агентов, ни агентов наружного наблюдения — филёров. Они были сосредоточены в центре империи, в Департаменте полиции и Московской «охранке». Филёрскую деятельность в губерниях в исключительных случаях осуществляли унтер-офицеры жандармерии, переодетые в гражданскую одежду, которые, по воспоминаниям современника, «иногда забывали снимать шпоры с сапог» (66).

В такой обстановке первая марксистская организация, возникшая в Грузии в 1893 году, быстро разворачивала свою деятельность. Уже в 1895–1896 годах только среди железнодорожных рабочих насчитывалось 5 социал-демократических кружков, а к началу 1898 года их число достигло 25 (67).

Грузинские социал-демократы в 1894–1901 годах практически беспрепятственно вели агитацию и пропаганду в Тифлисе, Кутаисе и в целом по Грузии (68). Н. Жордания писал: «В то время в “Квали” мы свободно печатали все наши мысли, за исключением прямых призывов». Это обстоятельство он объяснял двумя причинами. Первая — цензурный комитет получил из Петербурга специальный циркуляр, согласно которому следовало уделять особое внимание пропаганде национального характера. Этот комитет «патриотические стихи пугали больше, чем экономические вопросы». Вторая причина заключалась в том, что «цензором был молодой человек Г. Журули, порядочный по характеру и либерально настроенный; о марксизме он ничего не знал и действовал в рамках циркуляра» (69).

Незнание марксизма не имело никакого отношения к тому, что жандармерия и цензура предоставляли социал-демократам свободный путь. В данном случае главную роль играли указания Департамента полиции местным органам политического розыска.

 

 

 

ГЛАВА III

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ В ИМПЕРИИ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЛИЦИЯ В 1902–1908 ГОДАХ

 

§ 1. РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТЕРРОР И СОЗДАНИЕ ОРГАНОВ ПОЛИТИЧЕСКОГО РОЗЫСКА В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

 

 

Слова Нечаева, создателя революционной организации «Народная расправа», существовавшей в 1860-х годах: «Если вы хотите сделать из нашего студенчества настоящих революционеров, постарайтесь устроить дело так, чтобы правительство как можно большее число их заключало в тюрьмы, исключало из учебных заведений, отправляло в ссылку, выбивало из обычного жизненного ритма; только тогда они закалятся в ненависти к существующей власти», — стали своего рода завещанием для революционеров последующего периода (70).

В воспоминаниях В. Фигнер отмечается, что требование программы «Земли и воли» — проникать членам организации в армию, администрацию, земства, чтобы «возбуждать» этих людей к всевозможным протестным выступлениям против власти, — в конце 1880-х годов практически осуществлялось народниками. Она пишет: «Казанская демонстрация была предпринята именно с этой целью. Она достигла поставленной цели, однако некоторые круги в Петербурге были недовольны тем, что участники демонстрации использовали зрителей в качестве своего орудия. Подобная политика и демонстрации должны были вызывать недовольство в обществе и поддерживать его в возбуждённом состоянии, а также внушать тревогу властям» (71). Таким образом, по мнению народников, стачкам и демонстрациям отводилась большая роль в деле «революционизирования» общества. Однако они хорошо увидели, что наибольший страх у властей вызывали террористические акты, направленные против представителей политической полиции, и что именно эти акции находили широкий отклик во всех слоях общества. Убийство императора Александра II привело к временному параличу власти.

1870–1890-е годы стали для Европы эпохой стремительного развития техники. Человеческий разум не поспевал за её развитием. Приоритет технических достижений был очевиден. Соответственно, революционеры европейских стран считали возможным использовать технические достижения для изменения политических режимов. В 1881 году анархисты на конгрессе, состоявшемся в Лондоне, объявили террористическую тактику первоочередной задачей. Решение конгресса повлекло за собой двадцатилетний период террористической кампании, а в некоторых европейских странах — даже тридцатилетний. Только в 1892 году в Европе было совершено в общей сложности более 1000 террористических актов с применением бомб, начинённых динамитом. Большинство террористов «действовали» в Италии, Франции и Германии. В 1896 году они убили даже президента Франции Карно (72).

Русские революционеры, находившиеся за границей, хорошо понимали силу динамита в деле дезорганизации власти. Если в 1870–1880-х годах террористические акты, совершавшиеся народниками, носили оборонительный характер и представляли собой орудие «мести», то в конце 1890-х годов, на основе анализа «опыта» европейских революционеров, в частности французских анархистов, один из лидеров будущей партии социалистов-революционеров В. Чернов разработал концепцию так называемой «триады» террора. Согласно этой концепции, террор имел три функции. Первая — дезорганизация власти, вторая — «возбуждение» народа, третья — агитационное значение (73).

Именно бомбы избрали своим главным орудием для осуществления террора члены Российской партии социалистов-революционеров, сформировавшейся в 1901 году. По мнению социалистов-революционеров, «политические изменения в России зависели от смены министров». А эта смена «ускорялась бомбами». Хотя при осуществлении террора с применением бомб возрастала вероятность гибели невинных людей, это оружие, помимо огромной разрушительной силы, отличалось сильным шумовым эффектом и, соответственно, представляло собой превосходное «агитационное» средство для «революционизирования» населения.

В 1901 году, когда формирование партии ещё даже не было завершено, социалисты-революционеры создали «Боевую организацию» для осуществления «центрального террора» против высокопоставленных должностных лиц. В седьмом номере партийного органа социалистов-революционеров — «Революционной России» — громогласно объявлялось: «Согласно решению партии, из её состава выделена специальная “Боевая организация”, которая берёт на себя исключительно террористическую и дезорганизаторскую деятельность на основе строгой конспирации и разделения труда. Она связана только с центром партии и полностью обособлена от местных комитетов» (74).

2 апреля 1902 года она впервые выступила. Член организации Балмашёв убил министра внутренних дел Сипягина. Для властей империи этот террористический акт оказался неожиданностью. По словам генерала жандармерии Спиридовича: «Никто не знал, откуда, как, почему и ради чего был нанесён такой жестокий удар». Дело заключалось в том, что, как мы уже отмечали, органы политического розыска в провинциях не функционировали. В губерниях существовали только органы дознания по политическим преступлениям — губернские жандармские управления, руководители которых из-за отсутствия соответствующего опыта и средств не замечали широкого размаха пропаганды и агитации, развёрнутых в этот период социалистами-революционерами и социал-демократами (75).

В рассматриваемый период (1894–1901 годы) органы политического розыска существовали только в Петербурге, Москве и Варшаве в виде отделений «охранки». История отделений «охранки», точнее, «отделений по охранению общественного порядка и спокойствия», начинается с учреждения в 1866 году в Петербурге «охранной команды» (76). Первоначально на неё была возложена охрана царя и членов его семьи. С целью выявления подготовки террористических актов «Народной волей» в 1880 году отделение с таким названием было создано в Москве, а несколько позднее, в связи с усилением национального движения в Польше, — в Варшаве. На них была возложена задача выявления подготовки политических преступлений, направленных против существующего режима, то есть ведения политического розыска. Эту деятельность они осуществляли главным образом посредством агентов наружного наблюдения. По мере возможности использовали также внутреннюю агентуру — секретных сотрудников, то есть агентов. Необходимость использования последних царская власть осознала ещё в 1878 году: «Борьба с революцией невозможна без помощи вполне свободных частных лиц, вращающихся в общественной среде» (77).

В середине 1890-х годов во главе Московской «охранки» был назначен И. Зубатов. Годы его руководства Московской «охранкой» фактически стали периодом реформирования главного органа политического розыска — «охранки». Зубатов ввёл фотографирование всех арестованных, внедрил и впервые применил дактилоскопию (снятие отпечатков пальцев), разработал методику использования внутренней агентуры — секретных сотрудников. Впервые в Российской империи он создал хорошо подготовленный штат агентов наружного наблюдения — филёров (78).

При Московской «охранке» был сформирован тридцатичленный «летучий отряд» филёров. Их направляли в те места империи, где революционное движение начинало набирать силу. Соответственно, именно Московская «охранка» снабжала Департамент полиции обширными материалами о происходивших в империи революционных и национальных движениях. Благодаря этому она превратилась в центральный орган политического розыска для Департамента полиции (79).

С именем Зубатова связано проведение Департаментом полиции в 1895–1902 годах определённой тактической линии. По его мнению, главной задачей политической полиции было внесение раскола в ряды противника — революционной интеллигенции и рабочих. Чтобы постепенно усиливавшееся в конце 1890-х годов рабочее движение не переросло в революционное, необходимо было предоставить рабочим возможность создавать легальные организации (80). Под влиянием Зубатова руководители политической полиции считали, что социал-демократы, только выходившие в то время на политическую арену, занимались среди рабочих исключительно пропагандой экономического характера и решением культурно-просветительских вопросов.

Как писал историк-революционер Вл. Бурцев: «Департамент полиции не только не арестовывал социал-демократических пропагандистов среди рабочих, но и предоставлял им возможность вести такую пропаганду». Более того, Департамент содействовал выезду за границу тем революционерам, бежавшим из ссылки, которые, по его мнению, могли принять участие в развитии легального рабочего движения (81).

Лично Зубатов освободил Гершуни, будущего организатора «Боевой организации» партии социалистов-революционеров, поскольку полагал, что тот примет участие в легальном рабочем движении. Кроме того, согласно представлениям Департамента полиции, такая тактика позволила бы создать специальное профессиональное рабочее движение в противовес профессионально-террористическому движению и отвлечь рабочих от влияния революционеров (82).

С другой стороны, Зубатов хотел, чтобы социалисты-революционеры, сила которых в то время всё более возрастала, перешли к активным действиям и прибегли к террору. По его мнению, террор и связанное с ним обильное кровопролитие должны были разложить революционеров и вызвать раскол между ними и обществом (83). Кроме того, использование революционерами крайних форм борьбы предоставило бы властям возможность подвергать их судебному преследованию. Дело в том, что из-за несовершенства законодательной базы разоблачённые социалисты-революционеры нередко оставались безнаказанными.

По воспоминаниям современника: «В то время в Грузии сон жандармерии и полиции был чем-то неслыханным. Кружки росли как грибы, одна агитация следовала за другой, день и ночь были на одно лицо. Во всех уголках, где только обитали рабочие, шли оживлённые занятия и подготовка. Только стачка, произошедшая летом 1900 года, привела правительство в чувство» (84).

Вместе с тем власти не дали даже приступить к работе и разгромили в 1897–1898 годах группы русских марксистов в Тифлисе и Батуме (85). Особое преследование русских социал-демократов в Грузии было вызвано стремлением правительства использовать русских рабочих в качестве своей опоры на Кавказе. Один из социал-демократов, действовавших в этот период, писал в своих воспоминаниях: «В то время подавляющее большинство русских рабочих было проникнуто националистическими взглядами. Здесь они считали себя представителями господствующей нации, поэтому сблизиться с ними было трудно как в политическом, так и в конспиративном отношении» (86).

Как известно, в 1890–1901 годах на Кавказе не существовало сильных организаций народнического типа, не было и крупного рабочего движения. В целом рабочий класс в Грузии был малочисленным. Поэтому причины, по которым политическая полиция предоставляла грузинским социал-демократам свободу пропаганды и агитации, отличались от причин, существовавших в центре империи.

Во-первых, власти больше пугали «патриотические стихи», а во-вторых, молодые марксисты в Грузии сразу после выхода на политическую арену избрали своим противником ту силу, которую в то время поддерживала значительная часть грузинского общества. По мнению политической полиции, в конце XIX века такой силой в Грузии было широкое национальное движение. Их взгляды совпали с позицией грузинских социал-демократов. Последние развернули широкую кампанию против представителей национального движения. В их партийной газете «Квали» наряду со статьями экономического характера часто публиковались письма, полные резких выпадов в адрес деятелей национального движения. «Наши» социал-демократы считали, что «содержание национального принципа в то время уже и выеденного яйца не стоило» (87).

Грузинские марксисты, подобно своим русским единомышленникам, которых этот вопрос, естественно, не интересовал, выдвигали на первый план общественного внимания прежде всего социальный, а не национальный вопрос. Они прямо объявляли себя «врагами нынешних интеллигентов-руководителей». Их деятельность считалась вредной из-за выдвижения на первый план национального вопроса. Такое противостояние отвечало интересам политической полиции в Грузии.

О хвалёном Н. Жордания цензоре Г. Журули грузинский патриот С. Пирцхалава писал: «Делу нисколько не помогало то обстоятельство, что грузинское издание цензурировал грузин. Во времена Г. Журули мы были чрезвычайно стеснены, лишены возможности проводить в печать свои мысли и могли вздохнуть свободно лишь тогда, когда Г. Журули иногда уходил в отпуск» (88).

Хотя политическая полиция иногда прибегала к репрессиям в отношении отдельных социал-демократов, кратковременный арест или ссылка лишь придавали им ещё больший ореол «мучеников за народное дело». По словам начальника Особого отдела Департамента полиции Л. Ратаева: «До 1901 года ссылка существовала только на бумаге. Революционер, находившийся в условиях тогдашнего тюремного режима, беспрепятственно продолжал свою деятельность» (89).

В 1902 году Николай II назначил новым министром внутренних дел Плеве, сменившего Сипягина, убитого рукой террориста. В 1881–1884 годах Плеве возглавлял Департамент полиции. С его именем связано уничтожение остатков «Народной воли». Плеве считал, что происходившее в стране общественное движение было результатом деятельности отдельных энергичных революционеров. Поэтому для его подавления было достаточно полицейских мер.

Плеве полагал, что Департамент полиции и его местные органы политического дознания — губернские жандармские управления — отстали от происходивших событий и продолжали работать старыми методами и приёмами. Наблюдение на вокзалах и в местах скопления людей, опрос дворников о подозрительных жильцах, массовые обыски и аресты уже не оправдывали себя в борьбе с вновь созданными, хорошо законспирированными террористическими организациями. Он уволил со службы значительную часть сотрудников органов политической полиции, главным образом руководство губернских жандармских управлений. В Министерстве внутренних дел он также собрал новых людей (90). Директором Департамента полиции он назначил А. Лопухина, бывшего судебного прокурора. На него он возложил надежды как на человека, способного провести полную реорганизацию полиции. Лопухин, со своей стороны, перевёл Зубатова, бывшего начальника Московской «охранки» в 1894–1902 годах, вместе с его ближайшими сотрудниками на должность начальника Особого отдела, руководившего политическим розыском и дознанием в Департаменте полиции (91).

В 1902 году революционные выступления резко участились во многих губерниях России, в том числе и в Закавказье. Тифлисское губернское жандармское управление писало в Департамент полиции: «В Закавказье, в частности в Тифлисе, революционное движение приобрело настолько опасный характер, что борьба с ним обычными средствами невозможна и необходимо принять меры особого характера» (92).

В 1902 году агитация и пропаганда среди учащейся молодёжи приобрели столь широкий размах, а её выступления настолько участились — не говоря уже о рабочих и крестьянстве, — что министр внутренних дел, поскольку репрессивные меры уже не давали результата, в 1903 году издал специальный циркуляр. Согласно ему, преподаватели средних учебных заведений должны были посредством соответствующего нравственного воздействия успокаивать учащихся (93).

Начался и усилился также террор. В 1902–1903 годах наибольшие материальные средства на террор и пропаганду его широкого распространения в массах выделяла партия социалистов-революционеров. Однако с этого периода в Грузии к террору прибегали преимущественно социал-демократы.

Именно в противодействии террору и другим видам революционных выступлений, развернувшимся в масштабах всей империи, царизм взял курс на широкое использование секретных сотрудников. Борьба с террористами посредством секретных сотрудников, то есть полицейских агентов, работавших в революционных организациях, уже давно применялась тайной полицией европейских стран, особенно Франции, с которой Россия в этот период поддерживала тесные связи. Руководство Департамента полиции Российской империи также пришло к выводу, что «если какой-либо строй желает защитить своё существование, он не сможет этого сделать без использования секретных сотрудников». Примером служила Франция, где «в то время, как и в России, существует дилемма: либо предоставить террору широкую дорогу, чтобы убийства совершались направо и налево, либо бороться с ним средствами, выработанными на протяжении веков. Если существует противник, стремящийся свергнуть существующий строй из подполья, тайно, то открытая борьба с ним бесплодна. Если прямой путь невозможен, следует использовать методы, соответствующие характеру революционной деятельности. Можно ли вести открытую борьбу с антигосударственным движением или течением?» — задавались вопросом руководители Департамента полиции и однозначно отвечали: только посредством секретных сотрудников — агентов (94).

Приход Зубатова в Департамент полиции повлёк за собой создание органов политического розыска в масштабах всей империи. В 1902 году по приказу Плеве в провинциях были созданы «розыскные отделения». Согласно «Положению о розыскных отделениях», на эти органы было возложено ведение политического розыска (95). Поскольку политический розыск начинается не с выявления преступления, а с его обнаружения ещё до совершения, его ведение определялось как единство деятельности «наружного наблюдения» и «секретных сотрудников» (96). В 1903 году эти отделения были переименованы в «охранные», или, как их называют в исторической литературе, отделения «охранки». Согласно новым положениям 1903 и 1907 годов об отделениях «охранки», а также утверждённым Столыпиным в 1907 году инструкциям № 120 «О секретных сотрудниках» и № 140 «Об агентах наружного наблюдения», единственным основанием политического розыска было объявлено «ведение внутреннего наблюдения посредством внутренней, совершенно секретной агентуры — секретных сотрудников». В то же время на эти отделения возлагалась обязанность подбирать и «воспитывать» агентов наружного наблюдения — филёров (97).

Созданием этих отделений Департамент полиции попытался также объединить местные органы политической полиции. Начальники отделений «охранки» должны были устно знакомить начальников губернских жандармских управлений с результатами наблюдения и политического розыска. Со своей стороны, чины «охранки» могли пользоваться всеми материалами дел, находившихся в производстве губернского жандармского управления. Однако они всё же были обязаны направлять в губернское жандармское управление сведения, связанные с политическим розыском.

Наряду с объединением деятельности местных органов политической полиции, с целью централизации политического розыска в империи отделениям «охранки» было поручено незамедлительно пересылать в Департамент все поступавшие к ним агентурные сведения, то есть информацию, полученную от секретных сотрудников, а также данные наружного наблюдения. По возможности следовало заранее согласовывать проведение обыска или ареста того или иного лица и указывать причины, послужившие основанием для ареста или обыска (98). На основании этих данных Департамент направлял соответствующие предписания местным губернским жандармским управлениям. Последние проводили обыски и, при необходимости, аресты при непосредственном участии начальника отделения «охранки» и согласно его указаниям.

Положением предусматривалось также, что в случае необходимости принятия «охранкой» подобных неотложных мер она должна была обращаться к начальникам губернских жандармских управлений с просьбой оказать содействие в проведении следственных действий. Такое требование было обязательным для начальника губернского жандармского управления.

После завершения обыска вещественные доказательства передавались начальнику губернского жандармского управления, который возбуждал по данному делу дознание — начинал расследование (99). Таким образом, в ведении отделений «охранки» находился только политический розыск — выявление подготовки преступления. Расследование и установление факта политического преступления являлись функцией губернского жандармского управления. В системе политической полиции губернским жандармским управлениям отводилась второстепенная роль. Следует отметить, что с созданием отделений «охранки» Департамент полиции получил собственные местные органы, действовавшие в обход штаба Отдельного корпуса жандармов. Посредством этих отделений он непосредственно проникал в политическую и частную жизнь местного населения на всей территории империи и в определённой мере устанавливал контроль над ведением политического розыска в масштабах всей страны.

Начальниками отделений «охранки» по выбору директора Департамента полиции назначались офицеры Отдельного корпуса жандармов. Они считались прикомандированными к местным губернским жандармским управлениям и по строевой линии подчинялись их начальникам. Однако на практике сложилась парадоксальная ситуация: начальники отделений «охранки» могли требовать от жандармерии помощи и различных сведений, а жандармерия по их указаниям проводила обыски. Фактически офицер более низкого чина — ротмистр — отдавал распоряжения полковнику или генералу.

В такой ситуации, когда жандармерии при ведении всех политических дел была отведена второстепенная роль, поскольку офицеры губернских жандармских управлений действовали в качестве судебных следователей, а за штабом Отдельного корпуса жандармов осталось лишь право предъявлять своим местным органам требования военного и дисциплинарного характера, проявилось стремление штаба корпуса вновь быть в курсе политической и частной жизни местного общества. В циркуляре, направленном в середине 1904 года начальникам губернских жандармских управлений, говорилось, что ежегодные письменные донесения о тяжких преступлениях, различных происшествиях, особых событиях общественной жизни и преступной деятельности должностных лиц следовало направлять исключительно на имя шефа жандармов, то есть министра внутренних дел, без копии ни в Департамент полиции, ни в штаб корпуса (100). Конверты следовало отправлять по адресу Отдельного корпуса жандармов. Если учесть, что в тот период все письма и бандероли, поступавшие в штаб корпуса, подвергались перлюстрации — прочитывались цензорами (более того, цензор проверял любую бумагу, поступавшую на имя Департамента полиции; Лопухин лишь позднее узнал, что в период его пребывания на посту директора Департамента даже его личную переписку по приказу министра внутренних дел Плеве прочитывали и снимали с неё копии), становится очевидным, что штаб Отдельного корпуса жандармов был достаточно хорошо информирован. Именно Лопухин полагал, что статья 671 Положения об Отдельном корпусе жандармов, требовавшая, чтобы начальник штаба корпуса располагал всеми сведениями, необходимыми шефу корпуса, вынуждала местных чинов жандармерии по-прежнему предоставлять руководству корпуса интересовавшую его информацию.

Что касается Департамента полиции, то политический розыск полностью перешёл в ведение его Особого отдела. С 1902 года этот отдел фактически превратился в департамент внутри Департамента (101). Его штат увеличился. В составе Особого отдела было создано сверхсекретное подразделение, которое выполняло функции руководящего центра деятельности Особого отдела. Дело заключалось в том, что именно в руках работавших здесь чиновников находилось руководство политическим розыском. Инструкции по технике и методам политического розыска разрабатывались этим подразделением и направлялись отделениям «охранки» (102). Здесь осуществлялась конспирация и руководство «центральной агентурой», то есть особо важными секретными сотрудниками, занимавшими ведущие руководящие посты в партиях, — Е. Азефом, З. Жученко, М. Малиновским и другими.

В эти годы в Департаменте полиции было создано контрразведывательное подразделение. До 1904 года наблюдение за агентами иностранных государств носило единичный, эпизодический характер. С этого года в Департаменте полиции было создано специальное секретное бюро, которому поручалось наблюдение за посольствами иностранных государств, а также добывание и обработка секретных бумаг, документации и шифров (103). Таким образом, Департамент полиции окончательно превратился в орган, объединявший общую полицию, политическую полицию и органы контрразведки.

 

§ 2. Создание отделения «охранки» в Грузии.
Методы и способы использования секретной агентуры

 

Согласно Положению от 12 августа 1902 года «О розыскных отделениях», такие отделения были созданы во всех крупных городах, в том числе и в Тифлисе, при канцеляриях полицмейстеров. В 1903 году, после выхода нового «Временного положения об охранных отделениях», «розыскные отделения» фактически изменили лишь свое название, а некоторые статьи Положения были усовершенствованы (104).

В 1902–1903 годах в Тифлисе существовало «розыскное отделение», однако в Национальном архиве Грузии лишь одно из дел, хранящихся в фонде «охранки», датировано 1902 годом. Нам удалось обнаружить циркуляр Департамента полиции, датированный 1903 годом и адресованный начальнику Тифлисского губернского жандармского управления, а также документ, касающийся агентов. В циркуляре указывалось, что допрос секретного сотрудника «охранки» не должен производиться в губернском жандармском управлении. В документе же среди агентов, разоблачённых революционерами, упоминается некий Абулაძე, который, согласно более поздним сведениям «охранки», с 1903 года являлся агентом её отделения. Следует отметить, что, по данным других источников, в 1902–1903 годах начальником Тифлисского «розыскного отделения» был Лавров. Как следует из его биографии, в конце 1903 года его перевели в Петербург на должность начальника вновь созданного контрразведывательного отделения.

Деятельности Тифлисского отделения «охранки» посвящён документ от 1 января 1904 года, из которого следует, что отделения «охранки» действовали в Тифлисе, тогда как в Батуме и Баку находились пункты «охранки», являвшиеся подчинёнными учреждениями Тифлисского отделения «охранки».

В начале 1904 года в штат Тифлисской «охранки» входили офицеры следующих чинов: начальник отделения «охранки» — ротмистр, лично руководивший агентурой; его заместитель — ротмистр, руководивший агентами наружного наблюдения — филёрами; один делопроизводитель и писарь. В штат также входили полицейские надзиратели.

Батумским пунктом «охранки» руководил начальник — ротмистр, в подчинении которого состояли два филёра из числа унтер-офицеров. В 1905 году к их числу добавили ещё двух полицейских надзирателей для несения филёрской службы.

К 1907 году штат Тифлисской «охранки» постепенно увеличился, расширилась и её структура. С этого времени в качестве структурных подразделений отделения «охранки» сформировались общая канцелярия, отделение наружного наблюдения и отделение внутреннего наблюдения (агентурное отделение). Именно отделение внутреннего наблюдения являлось основным органом «охранки». Здесь обрабатывались и анализировались все собранные материалы, и оно фактически представляло собой своеобразный аналитический центр, поскольку отделение наружного наблюдения также подчинялось заведующему отделением внутреннего наблюдения — начальнику «охранки», который одновременно руководил внутренней агентурной сетью — секретными сотрудниками. Именно в его руках сосредоточивалась информация, добытая как секретными сотрудниками, так и агентами наружного наблюдения.

Как мы уже отмечали выше, Департамент не располагал прямыми методами борьбы против революционеров, действовавших в подполье и соблюдавших строгую конспирацию. Поэтому во время революции 1905–1907 годов он приступил к широкому использованию секретных сотрудников, поскольку этот метод соответствовал характеру революционной деятельности. В частности, существовавшая на практике слежка, а также получение сведений о революционных организациях посредством внедрённых в них полицейских агентов были систематизированы, и «внутренняя, совершенно секретная и постоянная агентура» была объявлена главным и единственным основанием политического розыска (105).

Как мы уже отмечали, в 1907 году Столыпиным были утверждены Положение об отделениях «охранки» и Инструкция № 120 «Об организации и ведении внутренней агентуры» (106). Она состояла из пяти глав:

1.                    Состав агентуры;

2.                    Приобретение агентуры;

3.                    Руководство агентурой;

4.                    Использование конспиративных квартир;

5.                    Забота о личности секретного сотрудника (107).

Эта инструкция оставалась неизменной до 1914 года, когда была принята новая инструкция, мало отличавшаяся от прежней. Начальники отделений «охранки» должны были знать её наизусть (108). При этом начальник «охранки» ежегодно представлял в центр отчёт об усвоении инструкции чинами подчинённого отделения. В инструкции подробно разрабатывались методы политического розыска. Согласно инструкции, задача секретного сотрудника заключалась в изучении революционного общества с целью добывания улик, необходимых для предания его членов суду (109). Офицеры отделений «охранки» называли этих лиц «сотрудниками», поскольку за выполняемую ими работу они получали ежемесячное жалованье либо единовременное пособие или денежное вознаграждение в качестве «поощрения» (110).

Наибольшую ценность представляли секретные сотрудники «из исследуемой среды», то есть члены политических организаций и запрещённых обществ. В инструкциях офицерам отделений «охранки» предписывалось прежде всего стремиться к вербовке и привлечению в агентуру видных партийных работников, ведущих и влиятельных членов партийных организаций (111). Однако считалось, что «слабый партийный работник, действующий в исследуемой среде, даёт больше, чем другие средства сбора информации» (112).

Часть секретных сотрудников «выращивалась» офицером местного органа политической полиции: он обучал их методам политического розыска и «вводил» в партию (113). Подготовить таких людей в качестве «сотрудников» и внедрить их в революционную организацию было очень сложно. Поэтому секретными сотрудниками отделений «охранки» в основном становились «приобретённые» лица, то есть те, кого удавалось завербовать в процессе дознания по политическим делам.

Процесс приобретения подобных «сотрудников», как мы уже отмечали выше, назывался «вербовкой». В инструкции 1914 года методы «приобретения агентов» были уже разработаны и обоснованы с учётом психологических факторов (114). Однако и до этого руководство политической полиции в прежних положениях рекомендовало учитывать некоторые особые черты характера лица, выбранного для вербовки. В этой связи интерес представляет переписка между представителями местных органов политической полиции в Грузии относительно некоего социал-демократа-революционера Н. Чумбуридзе. В ней отмечалось: «Н. Чумбуридзе принимал участие в качестве делегата от Поти в областной конференции закавказских социал-демократов, следовательно, он должен знать всё о работе местной организации названной партии. Необходимо принять во внимание некоторые особые черты его характера и материальное положение, поэтому возможно привлечь его к агентурной работе. Используйте все средства, чтобы воздействовать на него. Предупредите его, что только откровенное, чистосердечное признание избавит его от ссылки в отдалённое место». На Н. Чумбуридзе ничто не подействовало, и вот выдержка из ответного письма: «Я принял все меры, чтобы привлечь Чумбуридзе к агентурной работе, о чём долго и отдельно беседовал с ним в Потийской тюрьме, однако желаемого результата не достиг. Как это обычно бывает в подобных случаях, Н. Чумбуридзе отрицает свою вину» (115).

В инструкции 1907 года отдельной главой были подробно выделены методы приобретения «внутренней агентуры». По мнению политической полиции, наиболее подходящими для «вербовки» были лица, находившиеся под следствием (арестованные), а также те, кто испытывал материальные затруднения, бежал из ссылки, при аресте у кого были обнаружены вещественные доказательства и т. д. (116).

«Охранка» нередко тайно арестовывала выбранное для вербовки лицо прямо на улице, чтобы во время личной «беседы» оказать на него моральное или физическое давление. Этот приём использовался преимущественно в тех случаях, когда имелись неопровержимые вещественные доказательства, позволявшие арестовать данного человека. Если этот способ не давал результата, то после ареста, во время допроса, пытались заинтересовать его денежным вознаграждением или полной реабилитацией, то есть исключали из дела материалы, обвинявшие его в антигосударственной деятельности, и освобождали. В инструкциях указывалось, что следовало пользоваться разногласиями внутри партии и брать под своё влияние людей, по тем или иным причинам обиженных на товарищей по партии. Согласно инструкции, для «вербовки» подходили люди со слабой волей, сомневавшиеся в правильности собственной деятельности. Например, А. Умаков по прозвищу «Чуркин» из искреннего и активного революционера превратился в агента потому, что, находясь в заключении, наглядно увидел разницу между простыми революционерами и «аристократами» революции — лицами, занимавшими высокое положение в партийной иерархии.

Он писал: «В тюрьме Красный Крест в большом количестве снабжал их продуктами и одеждой, и все эти “мученики за народ” беспрепятственно пользовались всем этим, в отличие от простых рабочих и крестьян, сочувствовавших революции и попавших в тюрьму. Для меня, революционера-аскета, было удивительно слышать, как все эти профессиональные революционеры — социал-демократы, социалисты-революционеры, анархисты и бундовцы, превратившиеся в настоящих паразитов, — в интимных беседах друг с другом раскрывали, кто сколько получил от организации на проживание, а затем как проворачивали эти деньги» (117).

В инструкции особо подчёркивалась лёгкость вербовки лиц, отличавшихся отрицательным, аморальным поведением, поскольку найти компрометирующие их материалы было не так уж трудно (118). В качестве примера можно привести вербовку Дегаева, члена Исполнительного комитета «Народной воли». Одной из причин его сотрудничества с Департаментом полиции стало то, что по указанию Судейкина Московская «охранка» тайно сфотографировала Дегаева в гостинице во время его встречи с несовершеннолетней проституткой. Речь идёт о начале 1880-х годов (119).

Изучая личные дела агентов, мы выяснили, что зачастую чинам политической полиции даже не приходилось оказывать давление на революционеров. Ведь многие участвовали в революции в надежде на то, что смогут «заработать» деньги. Случаи добровольного предложения своих услуг политической полиции были настолько частыми, что, по образному выражению одного из чиновников Департамента полиции, «предложение превышало спрос». Таковым был один из руководителей Боевой организации социалистов-революционеров Е. Азеф, который ещё будучи студентом предложил свои услуги политической полиции. Азефу удалось присвоить довольно значительные суммы из кассы Боевой организации, и одновременно он получал достаточно высокое жалованье от Департамента полиции.

Некоторые лица становились агентами в силу своей авантюристической натуры, другие — по идейным соображениям. Примером последних была Зинаида Жученко, секретный сотрудник Департамента полиции в партии социалистов-революционеров. Она громогласно заявляла, что «служила идее и была честным сотрудником Департамента полиции в борьбе против революционеров» (120). Член партии социалистов-революционеров-максималистов и одновременно агент Департамента полиции Кесинский после разоблачения говорил: «Вы нас (речь идёт об агентах) не понимаете. Вы не понимаете, что мы переживаем, когда переходим из одного мира в другой. Нет, вы не можете понять наших эмоций». По словам собеседника Кесинского, «его лицо выражало особое блаженство авантюриста» (121).

Согласно инструкции, «вербовка» в основном представляла собой психологический акт и требовала большой осторожности и терпения. По словам директора Департамента полиции Белецкого, офицер «охранки» должен был психологически довести вербуемое лицо до откровенного признания (122). Угрозы, пытки и вообще физическое воздействие считались нежелательными, однако на практике «охранники» как раз «любили» прибегать к последнему, поскольку методы психологического воздействия зачастую не оправдывали себя в отношении революционеров, прошедших через суровые жизненные испытания. Если никакое воздействие на вербуемое лицо не помогало, то, согласно указанию, содержавшемуся в инструкции, к нему в камеру подсаживали секретного сотрудника. Тот входил в доверие к заключённому, стараясь сыграть роль «катализатора» в процессе получения от него откровенных признаний. Чтобы ослабить давление, оказываемое на него политической полицией, он советовал выдать людей, уже находившихся под арестом. Однако тех, кто попадался на эту удочку, «охранники» подвергали шантажу: угрожали сообщить товарищам по партии о факте такого рода предательства и таким образом добивались «вербовки» упорствовавшего революционера (123).

Завербованного заставляли написать показания, в которых он откровенно рассказывал всё, что интересовало «охранку», и указывал, что раскаивается в совершённом преступлении. После раскаяния обвинение с него снималось, а его письменные показания оставались гарантией возможности воздействия на агента со стороны «охранки». Завербованное лицо зачислялось в список агентуры и получало жалованье, продолжая при этом свою деятельность в партии (124). На определённое время за ним устанавливалось филёрское наблюдение, чтобы проверить достоверность предоставляемой им информации. «Охранка», со своей стороны, принимала меры к тому, чтобы по согласованию с прокурорским надзором из материалов дознания по делу агента исключить протоколы, которые могли привести к его провалу (разоблачению) или отправке в тюрьму (125).

С целью скрыть роль агента в провале революционной организации в некоторых случаях, во время ликвидации организации и ареста определённой группы членов партии, арестовывали и самого агента. В инструкции указывалось: «Для предотвращения провала иногда можно прибегнуть к аресту сотрудника, но к этой мере следует прибегать лишь в крайнем случае, поскольку повторно использовать её будет невозможно». Там же отмечалось, что если агент будет арестован, его освобождение не должно вызвать подозрений у товарищей по партии: «С этой целью сначала освобождаем нескольких лиц из его группы, затем и самого сотрудника. При этом освобождённые вместе с ним лица не должны занимать в партии более низкое положение, чем он» (126). В тех случаях, когда не удавалось освободить арестованного агента, а ради сохранения конспирации в известность не ставили чинов общей полиции и суда, ему даже организовывали побег из-под стражи. Например, по словам агента «Чуркина», когда его арестовали, к нему «пришёл его руководитель, начальник Ростовского отделения “охранки” С. Карпов, и незаметно сообщил, что подготовил ему побег. Он дал деньги городовому полицейской части, чтобы тот не препятствовал побегу “Чуркина” из полицейской части» (127).

Завербованное лицо прикреплялось к одному руководящему офицеру, который давал ему псевдоним (кличку). Псевдоним не должен был иметь сходства с именем или отчеством агента. В 1908 году местным органам политического розыска было сделано строгое предупреждение о том, что по псевдониму нельзя было определять, принадлежит ли он женщине или мужчине (128). Следует отметить, что в качестве псевдонима могло использоваться любое слово или цифра: «Иван-Приезжий», «Случайный», «Важный», «995», «3» и другие. Агент мог иметь даже два или три псевдонима. В переписке офицеры «охранки» упоминали агентов — секретных сотрудников — исключительно по псевдонимам. Как правило, руководящий офицер, согласно терминологии того времени, «вёл» нескольких секретных сотрудников. Начальник Тифлисской «охранки» Ангилев в 1906–1907 годах ежемесячно «вёл» в местных революционных организациях в среднем от десяти до пятнадцати агентов (129). Агенты передавали секретные сведения только своему руководящему офицеру. Случаи работы одновременно с двумя офицерами были редкими. Если руководящий офицер переводился на службу в другое место, его агенты старались перейти вместе с ним либо прекращали свою деятельность. Начальник Петербургской «охранки» Герасимов (в 1906–1910 годах) писал, что «вместе с ним “службу” оставили особо важные агенты, которые не были разоблачены даже после революции 1917 года» (130).

Со своей стороны, руководящий офицер старался не передавать хорошего агента другому. Он сохранял конспирацию даже от собственных коллег, чтобы как можно дольше получать важную информацию. Дело в том, что результативный секретный сотрудник обеспечивал руководителю ценный материал и, соответственно, гарантировал офицеру карьерный рост. По словам ротмистра Мартынова, начальника Саратовского отделения «охранки»: «Без хорошего сотрудника невозможно сделать карьеру; только там, где есть “солидные сотрудники”, жандармы продвигаются вперёд. Одним словом, “солидный сотрудник” — это успех, продвижение по службе, награды, бесконтрольные денежные средства, власть» (131). Естественно, подобная «внутренняя конспирация» защищала секретного сотрудника от «перекрёстного наблюдения» — дополнительного контроля — и давала ему возможность обманывать своего единственного «хозяина».

Дальнейшая деятельность завербованного лица полностью зависела от его руководящего офицера, который, согласно инструкции, «должен был воздействовать на мировоззрение и душевный настрой “сотрудника” (132). По мере возможности развивать в нём сознательное отношение к службе и знакомить его с историей революционного движения». Следует отметить, что на этом документе, хранящемся в Центральном историческом архиве Грузии, рукой прочитавшего его чиновника была сделана ироническая пометка: «Не для ли революционной пропаганды среди сотрудников?» (133).

Основным требованием инструкции, как мы уже отмечали выше, была вербовка видного партийного деятеля, влиятельного и активного члена организации. При этом считалось, что «даже слабый секретный сотрудник, находящийся в исследуемой среде, даст неизмеримо больше информации, чем общество, в котором офицер официально вращается» (134).

Вербовка видного партийного деятеля ставила перед руководящим офицером новую сложную задачу. Ведь вновь приобретённые «сотрудники» лучше своих руководителей знали революционные круги, занимали ведущие позиции в партиях и, естественно, нередко были блестящими ораторами, людьми мыслящими, закалёнными в партийных спорах и на митингах. В свою очередь, последние пытались подчинить руководящего офицера своему влиянию. Как правило, психологическая игра с «завербованным» лицом по принципу «кто кого?» была опасной. Поэтому инструкция предписывала руководителю с самого начала подчинить вновь приобретённого агента своему авторитету (135).

Рекомендовалось устанавливать с сотрудником такие доверительные отношения, в которых не было бы никакой официальной или формальной зависимости. «Жизнь сотрудника обычно морально тяжела, и встречи с руководителем часто являются единственным моментом в жизни сотрудника, когда он может перевести дух и не испытывать угрызений совести», — подчёркивалось в инструкции (136). Департамент полиции знал, что именно рекомендовал офицерам местных отделений «охранки». Автор инструкции Гуревич — в то время уже чиновник сверхсекретного подразделения, существовавшего в составе секретного отделения Департамента, — в начале 1900-х годов сам являлся секретным сотрудником политической полиции в Петербурге и «работал» в социал-демократической партии (137).

Необходимым условием были частые личные встречи с агентом, которые проводились на конспиративных квартирах. Эти квартиры снимали писари или унтер-офицеры отделения «охранки», стараясь не вызвать ни у кого подозрений (138). Агентам давали какой-либо нейтральный частный адрес для отправки писем и информации либо указывали маршрут, по которому чиновник «охранки» должен был пройти в определённый день и час. Если агент хотел встретиться с руководителем, он должен был бросить на землю окурок папиросы или спичечный коробок после того, как зажигал спичку. Его подбирал чин «охранки» и передавал находившееся там письмо по назначению. Таким же способом агенту сообщали какую-либо информацию. В инструкции указывалось, что подобные «встречи» должны были происходить в проходных дворах, на лестницах и в малолюдных местах (139). Помимо унтер-офицеров и дежурного отделения, начальник Тифлисского отделения «охранки» использовал в качестве связного даже малолетнего ребёнка дежурного. Однако именно своим детским поведением тот разоблачил агента отделения «Важный» в социал-демократической партии: когда он позвал его в квартиру и на вопрос, кто это, ответил другим жильцам квартиры, что его отец — дежурный отделения «охранки», а Вано (настоящее имя «Важного») начальник «охранки» зовёт к себе (140).

Во время встреч с агентами офицерам категорически запрещалось являться в форменной одежде. Для приобретения гражданской одежды им выделялись специальные средства (141).

В 1905–1907 годах из-за убийств агентов своих руководителей на конспиративных квартирах Департамент полиции был вынужден разработать правила проведения встреч в подобных местах. В них указывалось, что нельзя сажать сотрудника напротив окна или зеркала, что руководящий офицер должен первым приходить на конспиративную квартиру и первым покидать её, и т. д. (142).

Информацию, полученную от сотрудника, руководитель записывал лично и оформлял в виде так называемой «агентурной записки» в специальном дневнике. В него вносились также сведения вспомогательной агентуры. На каждого сотрудника велся отдельный дневник, причём записи делались от третьего лица: то есть сам сотрудник упоминался в информации под настоящими именем и фамилией наряду с другими лицами, участвовавшими в каком-либо нелегальном собрании или террористическом акте (143). В «агентурных записках», помимо даты получения информации, указывались псевдоним агента, название партии и фамилия руководителя (144).

В «агентурных записках», хранящихся в фондах Центрального исторического архива Грузии, имеется множество различных пометок, содержание которых свидетельствует о том, что офицеры «охранки» использовали их для выполнения черновой аналитической работы. Полученную информацию они обрабатывали, собирали различные сведения, сопоставляли факты между собой и проверяли их с помощью агентов наружного наблюдения — филёров. В отношении лиц, упомянутых в записках, указывалось, были ли они арестованы, какими сведениями о них располагали, и т. д. На основании этих записок составлялись доклады в нескольких экземплярах. Один направлялся в Департамент полиции, второй — для дальнейшей обработки в агентурное отделение «охранки», третий помещался в личное дело сотрудника, а четвёртый — в виде «агентурной записки» — в дело соответствующей партии или организации (145). В тех случаях, когда сотрудник лично писал информацию, он упоминал в ней и самого себя в третьем лице, указывая настоящие фамилию и имя. При этом, если псевдонимом служило женское имя, мужчина писал по-русски в женском роде, и наоборот (146).

Агенты часто скрывали определённого рода информацию, поскольку её раскрытие могло поставить под угрозу их собственную безопасность. Вследствие необдуманных действий чиновников «охранки» или внутриведомственной борьбы между офицерами отделения иногда происходило намеренное раскрытие источника информации. Чины политической полиции хорошо знали об этой проблеме. Заместитель министра внутренних дел, шеф жандармов генерал Курлов писал: «Искусство политического розыска заключается в том, чтобы руководитель, опираясь на неполные и устные сведения, мог составить целостную картину предполагаемого преступления или деятельности подпольной политической организации» (147). Поэтому в инструкции был перечислен ряд вопросов, которые следовало использовать при перекрёстном опросе и на которые сотрудник должен был давать исчерпывающие ответы во время встреч:

1) Какие члены партии проявляют активность и каким образом можно установить за ними наружное наблюдение;

2) Каким образом и в какой форме в данный момент можно выявить террористическую деятельность членов организации;

3) Прибыли ли интересующие политический розыск члены партии, по каким делам они отбыли и с какой целью.

Агент должен был выяснять места жительства активных революционеров, а также пароли, которыми они пользовались, адреса мест встреч (явок) и прочее. Агент обязательно должен был указывать, насколько достоверна полученная им информация: узнал ли он её случайно или стал очевидцем лично. В отношении лиц, упомянутых в информации, обязательно следовало указывать партийные клички, настоящие имя и фамилию, описывать их внешность и физические особенности: возраст, рост, телосложение, походку, одежду, которую они носили, и прочее (148).

Агент должен был хорошо знать программу, стратегию и тактику «своей» партии. Обо всех изменениях в этих вопросах он должен был своевременно и правильно информировать руководящего офицера, а также по возможности передавать имевшуюся у него партийную литературу. Из анализа донесений агентов, выявленных нами, следует, что часть из них владела определёнными методами политического розыска, позволявшими собирать информацию. Например, агент Тифлисского отделения «охранки» «Рыжий», сообщая об анархистах — грузинских «группистах» (так они названы в его донесении), пишет: на основании собранных сведений ему удалось выяснить настоящие данные «группистов»; далее он называет источники получения информации и проводит её анализ (149). Согласно инструкции, руководитель должен был обучать агента также методам соблюдения конспирации и добывания информации. Однако агенту не следовало вести активных расспросов и проявлять чрезмерный интерес, чтобы не вызывать подозрений у товарищей по партии.

Упомянутую выше организацию «освещали» (в терминологии политической полиции), то есть собирали о ней информацию, три сотрудника Тифлисского отделения «охранки». Департамент требовал, чтобы в каждой организации имелось несколько сотрудников — два или более, — дабы можно было перепроверять полученные сведения. Допускалось также, чтобы один агент одновременно «освещал» несколько организаций. Например, агент Тифлисского отделения «охранки» «Георгиев» одновременно предоставлял сведения о социал-демократах и дашнаках (150).

Особенно хорошо подготовленных агентов из центра политической полиции (Петербурга) направляли в различные районы Российской империи с целью внедрения в местные революционные организации. Им передавали пароли и адреса «явок», полученные в ходе политического розыска, а также создавали для них легенду, то есть вымышленное революционное прошлое. В марте 1907 года секретное отделение Департамента полиции сообщило Тифлисскому отделению «охранки»: «В Департамент полиции поступили агентурные сведения о том, что военно-революционная организация (максималисты — Т. С.) поддерживает связь с Тифлисом по следующему адресу: Тифлис, улица Серебряные ряды, дом № 33, для Ребекки. Сообщаем Вам об этом, чтобы Вы осторожно воспользовались указанными сведениями и выяснили личность Ребекки и её связи» (151). Известный меньшевик-террорист В. Гогуаӡе, действовавший в Баку во время революции 1905–1907 годов, вспоминал: «В то время из Петербурга в Баку приехали пять красивых “курсисток”. Эти женщины умело работали и… помогли полиции арестовать пятерых социалистов-революционеров… Как выяснилось, они были направлены в Баку для работы Петербургским отделением “охранки”» (152). Следует отметить, что «охранка» с большим успехом использовала молодых женщин для агентурной деятельности. По мнению офицеров «охранки», революционеры, постоянно находившиеся в состоянии психологического напряжения, легко раскрывались перед женщинами, и нередко удавалось внедрять в их среду молодых женщин, завербованных по тем или иным причинам.

 

§ 3. Вспомогательная агентура

 

К числу секретных сотрудников относились лица, не состоявшие ни в одной партии, но систематически передававшие «охранке» информацию (153). Они поддерживали контакты с революционными организациями или с кем-либо из их членов. В воспоминаниях революционера Г. Чхеидзе отмечается, что их организация в Тифлисе регулярно подвергалась провалам, и, как впоследствии выяснилось, причиной этого было доверие одного из членов организации к товарищу, который, используя метод опроса, передавал «охранке» сведения, полученные в ходе бесед (154).

Таких лиц, в отличие от секретных сотрудников, называли «вспомогательными сотрудниками» или «информаторами». Согласно инструкции, информаторы подразделялись на две категории. К первой относились основные информаторы, систематически предоставлявшие сведения. Таковым был вспомогательный сотрудник «Бабаджанов», не состоявший ни в одной организации, работавший зубным врачом и пользовавшийся уважением в обществе. В его кабинете часто собирались революционеры. Согласно характеристике Департамента полиции, «Бабаджанов» мог осуществлять политический розыск — «самостоятельно добывать информацию, обладая всеми необходимыми для этого данными, находясь в тесном контакте с социалистами-революционерами и социал-демократами и зная многие их конспиративные тайны» (155).

Помимо основных информаторов, существовали «связные» и «случайные» агенты, предоставлявшие случайные, менее значительные сведения. У них не было партийных связей и соответствующего круга знакомств, которые позволяли бы постоянно снабжать «охранку» информацией. Они просто доносили о том, что видели или слышали, и сразу же получали за свои услуги денежное вознаграждение в размере 3–5 рублей (156). Постоянные и случайные информаторы получали разовую выплату за каждое предоставленное сообщение. По мнению руководителей политической полиции, их использование было не слишком эффективным, поскольку «они не обладали положительными качествами постоянного сотрудника» (157).

9 июля 1902 года Особый отдел Департамента полиции поручил местным органам политической полиции принять меры по воздействию на крестьян, чтобы те помогали представителям власти выявлять и задерживать агитаторов и революционеров вообще. Департамент полагал, что среди крестьян непременно найдутся сторонники существующей государственной системы и порядка, которые по требованию представителей власти начнут следить друг за другом (158).

В инструкции 1907 года уже была выделена та категория сельского населения, представители которой охотно сотрудничали с политической полицией. К ней относились праздные, ленивые, бедные крестьяне, не имевшие ни земли, ни работы и проводившие целые дни в чайных и трактирах. В инструкции также указывалось, что владельцы чайных и трактиров, в силу специфики своей работы, «общались с огромным количеством людей и были хорошо осведомлены о том, что происходило в радиусе 20–30 вёрст, тогда как трудолюбивые люди любят откровенно рассуждать обо всём за выпивкой» (159). Здесь же отмечалась полезность привлечения сельских писарей для получения информации, однако «их содержание обходится дорого, а население им не доверяет и не раскрывает перед ними душу». Таково было мнение Департамента полиции.

В 1908 году Департамент полиции потребовал и от губернских жандармских управлений иметь в сельской местности «вспомогательных агентов», поскольку «хотя они и не входят в организации, но за небольшое вознаграждение можно получать сведения о настроениях населения, появлении агитаторов, антигосударственных массовых выступлениях. Давайте им точные указания и сообщайте конспиративные адреса для передачи информации» (160).

Приобретение вспомогательных сотрудников этой категории в городах осуществлялось среди обслуживающего персонала ресторанов, трактиров и гостиниц. Как отмечал один из бывших начальников Департамента полиции: «В этом нет ничего нового — в Англии, Франции, особенно в Германии, каждый швейцар является полицейским агентом» (161).

Местные органы политической полиции, стремясь быть в курсе событий и деятельности, происходивших в среде учащейся молодёжи, студентов и солдат, использовали владельцев квартир, в которых те проживали, а также лиц, с которыми они часто общались, у которых бывали в гостях или собирались. Этот способ получения информации назывался «побочным освещением» (162). В инструкциях приводилась классификация вспомогательных сотрудников по сферам деятельности — железнодорожные, фабричные, профсоюзные и другие.

С 1902 года И. Зубатов ввёл в практику привлечение студентов высших учебных заведений в качестве секретных сотрудников. Они собирали информацию в студенческой среде и получали жалованье в отделении «охранки». Чины политической полиции в своём кругу иронически называли их «стипендиатами охранки».

В инструкциях отдельно подчёркивалась необходимость приобретения агентуры на приграничных территориях, а также среди изобретателей — в кругах лиц, занимавшихся автомобилями, авиацией и подводным плаванием. Кроме того, предписывалось приобретать «редакционную агентуру», то есть вербовать сотрудников оппозиционных газет (163).

Особо следует отметить агентуру в тюрьмах. Речь идёт о заключённых, которым за сотрудничество выплачивали денежное вознаграждение, смягчали тюремный режим или сокращали срок заключения. Однако на местах этому вопросу по различным причинам не уделялось должного внимания.

7 октября 1907 года Департамент полиции потребовал от органов политического розыска в Тифлисе внедрить секретных сотрудников в местах лишения свободы, поскольку это позволило бы заблаговременно предотвращать побеги заключённых из тюрем (164).

Как следует из письма начальника Тифлисского губернского жандармского управления от 15 октября 1907 года, он и начальник Тифлисского отделения «охранки» обсуждали вопрос о создании агентуры среди политических заключённых, содержавшихся в тифлисских тюрьмах (165). Выяснилось, что среди заключённых тифлисских тюрем агентуры не было, а необходимые средства на её приобретение не выделялись (166). На совещании признали нецелесообразным приобретение внутренней агентуры среди надзирателей тифлисских тюрем, а внедрение агентуры среди заключённых тюрем, находившихся в уездах, решили поручить уездным начальникам, поскольку соответствующих средств не имелось (167).

Следует отметить, что некоторые секретные сотрудники продолжали работать и после ареста, находясь в тюрьме, и передавали сведения «охранке». Другие же по собственной воле попадали в тюрьму, чтобы получить там информацию от находившихся в заключении товарищей по партии и впоследствии продолжить агентурную работу. Например, агент «охранки» Мовше Каплан вспоминает, что он специально сел в тюрьму, чтобы установить связи с революционными кружками и получить пароли (168).

Из переписки Департамента полиции с его местными органами видно, что чины Департамента были недовольны тем, что секретные сотрудники имелись только среди тюремной администрации (надзирателей), и по-прежнему требовали внедрения внутренней агентуры среди заключённых. В специальных циркулярных письмах указывалось, что, если среди заключённых удастся приобрести такого сотрудника, его личность не должна быть известна тюремной администрации, а режим его содержания не должен смягчаться, поскольку подобное смягчение нередко приводило к раскрытию агента (169).

Существовал ещё один вид вспомогательных сотрудников — чиновники, состоявшие на государственной службе. Местным органам политического розыска давались особые указания относительно приобретения сотрудников среди них. Последние должны были собирать сведения о должностных лицах, испытывавших материальные затруднения и нуждавшихся в деньгах из-за недостаточного жалованья, и предлагать им вознаграждение за сведения, представлявшие интерес для офицеров политического розыска. Инструкция также предписывала привлекать к такой деятельности членов академических объединений и представителей интеллигенции, которые по идейным соображениям стремились к прекращению беспорядков и охотно предоставляли сведения даже без вознаграждения (170).

В 1910 году в революционной прессе Грузии был опубликован список лиц, которых революционеры считали провокаторами, а «охранка» — «секретными сотрудниками» (171). Список был получен из-за границы и дополнен сведениями о полицейских агентах, имевшимися в распоряжении местных революционных организаций. В нём фигурировало около 30 фамилий. «Охранка» проверила этот список, однако в отношении значительной части указанных в нём лиц никаких сведений у неё не оказалось. Дело в том, что офицер, руководивший агентом, нередко не оформлял источник полученной информации и скрывал его даже от своих сотрудников. Это объяснялось не только необходимостью соблюдения конспирации, но и тем, что, как мы уже отмечали выше, офицер стремился как можно дольше единолично сохранять в своих руках ценный источник информации.

Революционеры не особенно интересовались тем, кем именно был разоблачённый доносчик — секретным сотрудником, внутренним агентом, «вспомогательным сотрудником» или разовым «информатором». Для них все они были провокаторами. По-видимому, последние также попали в упомянутый выше список. В этот период агенты-сотрудники уже имелись в губернских жандармских управлениях и жандармских полицейских управлениях железных дорог, хотя и в довольно небольшом количестве.

Из проведённого нами анализа деятельности Тифлисского отделения «охранки» видно, что численность агентов-сотрудников постоянно менялась. Руководством агентурой занимались непосредственно начальник отделения «охранки» А. Ангелиев и заведующий агентурным подотделом отделения Рожанов. Информация агентов записана их рукой, что свидетельствует о том, что именно эти двое являлись «руководителями» агентуры. Как правило, «выявленный» агент довольно быстро исчерпывал свои возможности — его разоблачали. На языке политической полиции это называлось «провалом». Одни раскрывались через месяц, другие — через два-три года; причин для этого было множество (172).

Значительная часть «сотрудников» по различным причинам нередко скрывала свои связи с членами революционных организаций, а при аресте последних (на языке политической полиции — «ликвидации») часто арестовывали и секретных сотрудников (173). Дело в том, что, естественно, не всем чинам «охранки» были известны личности агентов. В годы революции поспешные «ликвидации» приводили к раскрытию личности ценного «секретного сотрудника». Нередко их самих арестовывали на основании переданных ими же сведений, а арестованным революционерам предъявляли такие обвинения, которые прямо указывали на личность доносчика. В воспоминаниях одного из революционеров отмечается: «Разговор о подготовке террористического акта стал известен жандармскому управлению. Сами предъявленные обвинения соответствовали последовательности разговора. Не было сомнений в том, что полиция была информирована посредством секретного сотрудника». Поэтому, по его же словам, установить доносчика среди участников этого разговора оказалось нетрудно (174). В донесении агента Тифлисской «охранки» «Ахвердова» своему руководителю говорится, что жандарм во время допроса задал арестованным такие вопросы, благодаря которым личность осведомителя была легко установлена (175).

Секретные сотрудники раскрывались и по той причине, что материалы, направлявшиеся в Департамент полиции и содержавшие настоящие имена и фамилии агентов, печатались в канцелярии, в результате чего их личности, естественно, становились известны канцелярским служащим. Требование о том, чтобы личность «сотрудника» была известна только руководившему им офицеру, нарушалось и по другим причинам. В 1908 году из Саратова начальнику Тифлисской «охранки» была направлена телеграмма о том, что в социал-демократическую партию был вызван его сотрудник Беридзе по кличке «Уличный» (176).

Агент-сотрудник Тифлисской «охранки» «Георгиев» в сообщении своему руководителю писал, что показывал филёрам нужного отделению человека следующим образом: он выходил вместе с ним из квартиры, держась с ним за руку. В результате личность агента стала известна филёрам «охранки» (177).

В 1908 году Е. Азеф был разоблачён бывшим начальником Департамента полиции Лопухиным. В связи с этим Департамент полиции писал местным органам политического розыска: «Разоблачение Азефа может оказать вредное влияние на некоторых действующих сотрудников. Департамент полиции считает, что правильно организованная агентура является одним из наиболее действенных средств борьбы с деятельностью революционеров, поэтому её сохранение и развитие необходимы. В случае если сотрудник опасается в связи с делом Азефа, следует указать ему, что органам политического розыска удалось сохранять тайну Азефа в течение 16 лет и что её разглашение произошло как исключение» (178).

Насколько это было исключительным случаем «выдачи», видно из слов Вл. Бурцева, который утверждал, что через его руки прошли многие тома секретной документации из архива Департамента полиции, которые ему за небольшое вознаграждение приносил чиновник Департамента (179).

Революционер И. Джорбенадзе следующим образом описывает раскрытие личности агента «охранки»: «Дело Горийской организации рассматривалось в судебной палате... Я попросил товарищей, остававшихся на свободе, каким-нибудь образом достать это „дело“ и переслать его в тюрьму. К моему удивлению, это удалось сделать без особого труда. В „деле“ оказалось признание сотрудника с указанием его данных» (180).

Неумелые действия самого начальника отделения «охранки» А. Ангелиева раскрыли, можно сказать, его самое ценное приобретение в социал-демократической партии. Деятельность агента «Важный», одновременно являвшегося руководителем военной организации социал-демократической партии в Авлабарском районе, продолжалась всего четыре месяца (декабрь 1906 года — апрель 1907 года). Он предоставлял весьма ценные сведения: начиная с данных о чиновниках силовых структур власти, сотрудничавших с революционерами, и заканчивая списком членов военной организации социал-демократической партии. Именно благодаря ему была подготовлена операция по аресту членов военной организации социал-демократической партии в Тифлисе. Из последнего донесения «Важного» видно, каким образом А. Ангелиев выдал его. Как мы уже отмечали выше, Ангелиев отправил к нему домой малолетнего ребёнка сторожа отделения «охранки», который и раскрыл связь «Важного» с «охранкой» (181).

Личности «сотрудников» раскрывались также вследствие конфликтов между чиновниками политической полиции. В 1908 году Особый отдел Департамента полиции сообщал своим местным органам: «Нередко чины местных органов политического розыска пытаются переманить секретных сотрудников, находящихся в подчинении у их коллег, обещая им денежное вознаграждение. Если им не удаётся добиться согласия, они угрожают разоблачением, а в некоторых случаях действительно выдают их» (182).

Согласно инструкциям, одним из способов вербовки было склонение к сотрудничеству посредством денежных посулов (183). Начальники отделений «охранки» не стеснялись вызывать из тюрьмы лиц, которых намеревались завербовать, и предлагать им деньги в обмен на информацию (184). Инструкция требовала: «Секретные сотрудники должны своевременно получать причитающееся им жалованье, размер которого находится в прямой зависимости от ценности получаемых от них агентурных сведений и положения, занимаемого ими в революционной организации». В ней также подчёркивалась необходимость поощрять денежными премиями тех сотрудников, которые предоставляли правильные и достоверные сведения (185).

В руках начальников отделений «охранки» находились средства, выделенные на наружное наблюдение и внутреннюю агентуру (186). Из секретного фонда Департамента полиции отдельно выделялись средства на содержание конспиративных квартир для губернских жандармских управлений, отделений «охранки» и пунктов «охранки».

В период революции Тифлисскому отделению «охранки» ежегодно выделялось от 13 до 14 тысяч рублей на аренду конспиративных квартир и выплату вознаграждений секретным сотрудникам. С 1907 года средства на выплату вознаграждений секретным сотрудникам стали выделять и Тифлисскому губернскому жандармскому управлению (187).

Секретные сотрудники Тифлисского отделения «охранки» получали жалованье в различных размерах. В ведомости о выплатах указывались настоящее имя секретного сотрудника, его кличка, год начала сотрудничества, размер ежемесячного жалованья и сумма, полученная им (188). Выплаты составляли от 30 до 50 рублей. Самое высокое жалованье было назначено агенту-сотруднику Беридзе («Уличный»), работавшему в социал-демократической организации. В 1908 году он получал в среднем 105 рублей в месяц. Сотрудники время от времени требовали дополнительных средств якобы для раскрытия какого-либо серьёзного дела или обнаружения типографии (189). Следует отметить, что им запрещалось приобретать какие-либо дорогие вещи на деньги, полученные от «охранки». Более того, согласно инструкции: «Сотрудникам категорически запрещается угощать товарищей на полученное жалованье и улучшать свои жилищные условия. Желательно, чтобы, за исключением особых случаев, сотрудник ставил себя в материальное положение нуждающегося человека» (190).

В период революции 1905–1907 годов главными формами революционной агитации были прокламации, газеты и печатная продукция вообще. Поэтому Департамент полиции выплачивал крупные суммы тем, кто обнаруживал каждую выявленную подпольную типографию (191). Значительные денежные премии выдавались также за раскрытие подготовки предполагаемого террористического акта или экспроприации, а также за арест видного революционера. Офицеры политической полиции из кожи вон лезли, чтобы обнаружить подпольные типографии, и удовлетворяли требования агентов. Те же нередко сами искусственно создавали преступления. К этому вопросу мы вернёмся ниже.

Следует отметить, что при выплате агенту-сотруднику денежной премии сверх жалованья, в целях соблюдения конспирации, с него не брали расписки. Однако офицеры «охранки» использовали это обстоятельство для присвоения средств, предназначенных для агентуры, и массово присваивали деньги, выделенные на содержание фиктивных «сотрудников». Этому способствовало требование Департамента полиции: «Секретные сотрудники должны быть в каждой действующей революционной организации и, по возможности, по нескольку в каждой» (192).

По словам бывшего начальника Департамента полиции Комиссарова, «как ни смешно это звучит, отделения „охранки“ оформляли большое количество фиктивных агентов» (193). После Февральской революции 1917 года оказалось, что в списки «секретных сотрудников» отделений «охранки» было внесено довольно много людей, которые даже не подозревали об этом. К сожалению, для некоторых из них это закончилось общественным остракизмом как «агентов охранки».

Ценность секретного сотрудника сохранялась до его провала. После разоблачения ему в течение определённого времени продолжали выплачивать жалованье, а также выдавали новый паспорт с другими анкетными данными. Согласно сведениям начальника Тифлисского отделения «охранки», некий А. Фокельман (по кличке «Брюзгли») начал свою агентурную деятельность в качестве секретного сотрудника в Одессе, затем сменил фамилию и получил новый паспорт. Он «работал» в Кишинёве, после чего вновь сменил паспорт и «работал» в Петербурге (194). Некоторых заслуживших доверие агентов направляли для работы в отделения «охранки» отдалённых губерний. На новом месте их иногда использовали в качестве агентов наружного наблюдения — филёров (195). В 1906 году начальник Иркутского отделения «охранки» обратился к начальнику Тифлисского отделения «охранки» с просьбой: «Если по какой-либо причине кто-нибудь из секретных сотрудников пожелает перейти в его отделение, с жалованьем 100 рублей в месяц» (196).

Разоблачённые агенты нередко и сами предлагали свои услуги отделениям «охранки» других губерний. Например, начальник Бакинского пункта «охранки» сообщал А. Ангелиеву: «Предлагает свои услуги ваша бывшая сотрудница Н. Авалова, по кличке „Чорненкая“. Надёжна ли она, пригодна ли для работы, сколько вы ей платили?» (197). В октябре 1907 года свои услуги начальнику Тифлисской «охранки» предложил И. Д. Згурский-Слянский, заявивший А. Ангелиеву, что сотрудничал с Одесским отделением «охранки» под кличкой «Иван-Приезжий». Ангелиев, согласно установленному порядку, направил запрос в Одессу и получил следующий ответ:

«И. Д. Згурский-Слянский предоставлял сведения в Елизаветграде, затем потерпел провал и уехал в Одессу, где уже давал „разовые“ сведения. Отсюда уехал из-за отсутствия связей. Хитёр и ловок. На Кавказе может принести пользу» (198).

Большинство разоблачённых агентов, в частности тех, кого уже нельзя было использовать в дальнейшем, по прошествии определённого времени выбрасывали на улицу, словно ненужную вещь. Этим людям со стороны властей нередко грозила смертная казнь или тюремное заключение за ранее совершённые преступления. Со стороны революционеров им была гарантирована смерть. В воспоминаниях революционера С. Ломидзе читаем: «В 1905–1908 годах комитет никого не спрашивал, и, если убеждался в чьём-либо предательстве, не устраивал долгих разбирательств, а сам расправлялся с предателями, убивал их» (199).

Поэтому бывшие «секретные сотрудники», во многих случаях ставшие агентами по принуждению, метались из стороны в сторону, меняли места жительства, скрывались, стараясь избежать опасности, исходившей от обеих сторон. Поскольку после провала руководящему офицеру запрещалось поддерживать с ними дальнейшие отношения, они обращались непосредственно в Департамент полиции. Они просили выделить им средства, чтобы иметь возможность существовать до тех пор, пока не устроят свою жизнь заново. Если Департамент полиции располагал сведениями об указанном лице, полученными от местных отделений «охранки», и оно состояло у него на учёте, то во многих случаях ему выплачивали единовременное пособие в размере 300–400 рублей — значительно меньше запрашиваемой суммы (200). Следует также отметить, что особо полезным так называемым «центральным агентам» назначали пенсию в размере от 1000 до 2000 рублей в год, однако это было редким исключением.

Ужасающие трагедии раскрываются в содержании писем разоблачённых агентов, направленных в Департамент полиции. Оставшись без каких-либо средств к существованию, они опускались на самое дно жизни, постоянно меняли места жительства, кончали жизнь самоубийством. Отчаявшиеся люди, которым, кроме оскорблённой души, уже нечего было терять, прибегали к шантажу своих бывших начальников, угрожая разоблачить известных им других агентов «охранки». Так, один из бывших сотрудников Тифлисской «охранки» следил за сотрудниками «охранки» и указывал на них революционерам (201).

В материалах Тифлисского отделения «охранки» имеется дело, в котором говорится, что, поскольку «Тифлисское отделение „охранки“ отказало бывшему агенту общей полиции Евгении Мелик-Шахназаровой в сотрудничестве, она разыскала явки социалистов-революционеров и дашнаков и передала им сведения об офицерах Кавказского районного и Тифлисского отделений „охранки“ — их имена, фамилии и описания внешности. В результате в партии социалистов-революционеров теперь обсуждается вопрос об убийстве одного из чиновников» (202).

 

§ 4. Агенты наружного наблюдения — филёры

 

Хотя, согласно инструкциям, «главной и единственной основой политического розыска являлась совершенно секретная и постоянная агентура», значительный объём информации о революционерах отделениям «охранки» предоставляли агенты наружного наблюдения — филёры. Фактически наблюдение было разделено на две части: с одной стороны, наружное наблюдение, осуществлявшееся посредством филёров, которых в народе называли «шпиками» и «гороховыми пальто», а с другой — «освещение» революционных организаций изнутри при помощи агентов «охранки», находившихся в партийной среде (203).

Начиная с 1894 года, в связи с усилением революционной агитации, Департамент полиции постепенно был вынужден заняться внедрением секретных агентов в партийные организации для освещения революционного движения. Для обработки получаемых от них сведений возникла необходимость создать при Московском отделении «охранки», являвшемся в те годы центральным органом политического розыска, отряд агентов наружного наблюдения численностью в 30 человек (204). Создание этого отряда связано с именем Евстратия Медникова, помощника тогдашнего начальника Московской «охранки» И. Зубатова. Под его руководством при Московской «охранке» было создано подобие учебного заведения для подготовки филёров, получившее название «Евстраткина школа». По словам современника, она выпускала «филёров, на которых стоило показывать пальцем» (205). Во второй половине 1890-х годов деятельность отряда филёров Московской «охранки» оказалась настолько плодотворной, что его численность увеличили ещё на 20 человек. Однако в то же время в губерниях секретной агентуры не было, а наружное наблюдение в большинстве случаев осуществлялось переодетыми унтер-офицерами жандармерии, которые, по словам современника, «порой забывали снимать шпоры с сапог» (206).

В 1902 году И. Зубатов перешёл на должность начальника Особого отдела Департамента полиции, и вместе с ним в Петербург переехал Е. Медников. В том же году, после создания на всей территории Российской империи сначала розыскных, а затем охранных отделений, отряд филёров Московской «охранки» был реорганизован. Часть его сотрудников направили в созданные в губерниях розыскные отделения (207).

Согласно Положению о розыскных отделениях от 12 августа 1902 года, на начальников отделений возлагалось руководство политическим розыском — наружным наблюдением и секретной агентурой. Они должны были не только приобретать секретных сотрудников, но и подбирать и обучать агентов наружного наблюдения — филёров (208).

В период революции 1905–1907 годов на практике были разработаны, а в 1907 году изданы Инструкция № 140 по организации наружного (филёрского) наблюдения. Положением запрещалось принимать на службу в качестве филёров поляков и евреев, как и инструкцией для унтер-офицеров жандармерии, однако на практике это требование часто нарушалось.

В инструкции ничего не говорилось о том, из каких именно категорий населения следовало набирать и затем обучать филёров. Начальник Московской «охранки» фон Коттен, работавший в период революции 1905–1907 годов, писал: «Практика показала мне, что хорошие филёры выходят из казаков, торговцев, тюремных надзирателей». Среди кандидатов для филёрской службы он отдавал предпочтение людям моложе 30 лет, невысокого роста и с хорошим зрением. «Однако на практике я убедился, — писал он, — что набирать людей с особенно хорошим зрением бессмысленно: хорошие филёры получаются и из людей со сравнительно слабым зрением, но у них не должно быть заметных физических недостатков — хромоты, горба и прочего» (209).

Кандидата на должность агента наружного наблюдения в течение двух недель проверяли в отделении. В частности, пытались изучить его характер на основании того, как он взаимодействовал с другими служащими. Затем его направляли для подробного ознакомления с городом или населённым пунктом, входившим в «район действий». Он должен был знать городские районы, улицы, площади, расположение полицейских участков, проходные дворы и переулки между домами, трактиры, сады, время отправления и прибытия поездов, расписание движения трамваев, стоянки извозчиков и их тарифы, расположение учебных заведений, государственных и частных учреждений, время начала и окончания работы фабрик и заводов, форменную одежду и отличительные знаки государственных служащих и учащихся (210).

После этого новичок обучался установленному порядку описания человека. Он должен был характеризовать его в следующей последовательности: пол, возраст, рост, телосложение, цвет волос, национальность, цвет и фасон одежды, вид обуви.

Чтобы с первого взгляда узнавать объект наблюдения, даже если он был переодет или изменил свою внешность, филёр должен был изучить его походку и характерные движения, то, как он держал голову и руки, как ступал и прочее. Инструкция требовала, чтобы филёры часто упражнялись в запоминании объекта наблюдения с первого взгляда. Несколько раз в день им следовало, бросив один взгляд на любого человека на улице, закрыть глаза и мысленно восстановить его внешность. При повторном взгляде нужно было проверить, правильно ли они оценили увиденное (211).

Смотреть объекту наблюдения в лицо разрешалось только на многолюдной улице или на базаре. На безлюдных улицах и перекрёстках встречаться с ним лицом к лицу категорически запрещалось. «Ни в коем случае нельзя встречаться взглядом с объектом наблюдения. Не показывайте ему своих глаз, поскольку именно глаза человек запоминает лучше всего», — требовала инструкция (212). На практике всё обстояло иначе. Именно из-за того, что филёры постоянно озирались по сторонам и поспешно отводили взгляд, революционеры нередко их узнавали.

Начинающие филёры проходили «практическую подготовку». Их направляли следить за каким-либо опытным филёром. Последнему предписывалось сначала идти спокойно, проводить «проверки» — внезапно поворачивать за углами домов и проверять, не следит ли кто-нибудь за ним. Когда филёр овладевал искусством наблюдения настолько, что объект наблюдения не мог его обнаружить, опытный филёр усложнял свой маршрут, смешивался с толпой, пересаживался из одной повозки в другую.

После изучения наиболее характерных приёмов практического наблюдения новичков направляли на слежку вместе с опытными филёрами. В отделении «охранки» ежедневно проводились вечерние сборы филёров. Здесь они представляли начальствующему офицеру отделения наружного наблюдения отчёты о наблюдении за день. Офицер разъяснял им, правильно ли они действовали в той или иной конкретной ситуации. Кроме того, филёров обучали тому, по каким признакам можно было установить, где проживает объект наблюдения, является ли он приезжим или местным жителем, была ли его встреча с другим лицом случайной или заранее намеченной, в каких случаях можно было прекратить наблюдение за ним и прочее.

Сопоставляя перечисленные выше сведения, филёры нередко самостоятельно раскрывали государственные преступления. В воспоминаниях филёра Тифлисской «охранки» Вечерина читаем, что летом 1904 года он обратил внимание на студента и молодую женщину, приехавших на железнодорожную станцию в экипаже. Они не доверили носильщику две довольно тяжёлые корзины. Заподозрив неладное, филёр попросил полицию досмотреть корзины, в которых обнаружили 5000 патронов (213).

В воспоминаниях начальника отделения наружного наблюдения Варшавской «охранки» Гурина отмечается, что однажды, случайно зайдя в один из варшавских садов, он обратил внимание на незнакомого человека, который взволнованно расхаживал взад и вперёд. По собственной инициативе он установил за ним наблюдение и выяснил, что тот был террористом. При аресте у него обнаружили бомбу (214).

По месту жительства филёров никто не должен был знать об их деятельности и месте работы. Для соблюдения конспирации филёры должны были сообщать любопытным соседям о такой работе, которая заканчивалась поздно ночью, например на железной дороге, в трамвайном депо и тому подобном. Согласно приказу Департамента полиции, с 1907 года, в целях сохранения в тайне личностей филёров, им, как и секретным агентам, стали присваивать клички. Филёры должны были одеваться как представители местного среднего сословия; их одежда не должна была выделяться на фоне обычной одежды жителей данной местности (215).

Существовало главным образом две причины установления наблюдения за гражданами. Первая — указание агентуры. Вторая — наличие у данного гражданина контактов с лицом, за которым уже было установлено наружное наблюдение. Например, во время подготовки социалистами-революционерами покушения на начальника полиции Кавказского района Ширинкинa Тифлисская «охранка» установила наружное наблюдение за членом этой партии Марией Николаевной Худадовой по указанию агентуры, а за её братом Владимиром — из-за того, что он часто встречался с сестрой (216).

Задание на установление наблюдения за объектом, так называемый «наряд», филёр получал утром от начальника отделения наружного наблюдения. Ему указывали место, откуда следовало начать слежку, то есть «взять» объект наблюдения. Устно сообщали приметы его внешности, а при наличии фотографии показывали её.

После того как филёр «брал» объект под наблюдение, он непрерывно следил за ним. Он шёл за ним следом и выяснял, куда тот направляется, с кем встречается и разговаривает, во что одет человек, с которым встречается объект наблюдения, когда объект был потерян из виду и так далее (217). Филёров строго предупреждали, что лучше потерять объект наблюдения, чем позволить ему заметить слежку (218).

Лицу, взятому под наблюдение, филёр присваивал кличку. Она должна была быть короткой, состоять из одного слова и позволять определить, относится ли она к женщине или мужчине. Важно было также, чтобы кличка характеризовала внешность объекта наблюдения. Марии Худадовой была присвоена кличка «Драповая», поскольку она носила драповое пальто, а её брату Владимиру — «Тёмный», так как он носил тёмные очки (219).

Клички присваивались и другим лицам, с которыми встречался объект наблюдения. В таких случаях использовались клички, характерные для определённой группы, например пород собак или видов рыб. Это было необходимо для того, чтобы во время вечернего совещания при обсуждении дневного маршрута и деятельности объекта наблюдения было ясно, с какими именно лицами он поддерживал связи. Филёры часто передавали объекты наблюдения друг другу, чтобы объект не обнаружил слежку за ним одного и того же человека. Если одному и тому же лицу разные филёры присваивали разные клички, это сразу выяснялось на вечерних совещаниях. Офицеры «охранки» иногда опрашивали филёров в их конспиративных квартирах, где те проживали (220).

В особых случаях наблюдение осуществляли совместно два или три филёра. Согласно инструкции, один из них должен был следовать за объектом наблюдения сзади. Второй и третий филёры должны были двигаться по параллельной улице, вдоль той, по которой шёл объект наблюдения. Такой расчёт был основан на том, что они не должны были идти быстрее объекта наблюдения, чтобы иметь возможность фиксировать его на перекрёстках.

При первой же возможности филёр записывал в карманную книжку всё, что касалось объекта наблюдения, с указанием времени: куда он вошёл, сколько времени там находился и т. д. На основании этих записей филёр представлял отчёт своему руководителю. Ежедневные донесения собирались вместе в так называемом «Журнале наружного наблюдения» и подшивались к делу той организации или партии, к которой принадлежал объект наблюдения.

При установлении наблюдения за конспиративными квартирами, а также за предполагаемыми местами расположения типографий и оружейных складов назначался «пост наружного наблюдения». На посту находились два или более филёров. Для того чтобы филёры, постоянно находившиеся в одном и том же месте, не привлекали к себе внимания, их часто меняли. Благодаря этому методу значительная часть филёров отделения «охранки» знакомилась с группами лиц, находившихся под наблюдением, и в случае потери их из виду самостоятельно разыскивала их в различных районах города или местечка.

В некоторых случаях филёры, находившиеся на постах, снимали квартиры поблизости от объекта наблюдения или номера в гостиницах, окна которых выходили на противоположную от объекта сторону. Они заходили в магазины, лавки, бильярдные, где торговали, выпивали, играли и одновременно вели наблюдение из окон этих заведений.

В воспоминаниях одного из филёров говорится, что филёры стали ежедневно посещать бильярдную, расположенную напротив объекта наблюдения. Двое играли, а третий наблюдал за объектом из окна. «Таким способом нам удалось взять типографию под наружное наблюдение, не допустив провала наблюдения», — завершает свой рассказ филёр (221).

Подобные методы наружного наблюдения использовались в тот период и специальными службами европейских стран. Известный социал-демократ Лев Троцкий (Бронштейн) пишет о том, как с ним обходились французские власти: «Меня окружали шпионы, которые совершенно открыто “работали”. Они пришли в пивную, откуда вся наша улица была видна как на ладони. Выгнали хозяина и устроили там свой наблюдательный пункт. Эти шпионы следовали за мной по пятам в метро, в такси» (222).

Филёров, находившихся на постах наружного наблюдения, одевали как разносчиков газет, мелких торговцев и курьеров; соответственно, они торговали газетами и мелкими товарами. Передвигаясь по улицам, прилегающим к объекту наблюдения, они следили за ним, не рискуя быть разоблачёнными. В инструкции для филёров указывалось, как им следовало вести себя в случае, если объект наблюдения неожиданно выйдет из здания и столкнётся с ними. Разъяснялось, как им надлежало стоять, как заходить в пивную или лавку, чтобы избежать встречи с объектом наблюдения. В частности, им запрещалось резко поворачиваться и ускорять шаг; в то же время они не должны были идти демонстративно медленно, привлекая к себе внимание. Кроме того, в инструкции описывалась техника подачи друг другу условных знаков («паролей») в случае появления объекта наблюдения и т. д. (223).

В местах предполагаемого расположения складов боеприпасов революционеров, лабораторий по изготовлению взрывчатых веществ и типографий, если поблизости находилась стоянка извозчиков, на пост наружного наблюдения ставили филёров-извозчиков. В качестве их помощников действовали филёры, переодетые мелкими торговцами и разносчиками газет.

В инструкции, определявшей деятельность филёров, целая глава была посвящена тому, как должны были вести себя филёры-извозчики: «Появление извозчика привлекает внимание дворников и сторожей, которые обычно прогоняют их, чтобы лошади не загрязняли местность» (224). Филёр-извозчик должен был «принять вид дворника» и одному из них сказать, что привёз врача к больному, другому доверительно сообщить, что ожидает «барина», находящегося у чужой жены, либо рассказать то же самое о какой-нибудь «барыне». Третьего следовало пригласить выпить, чтобы тот не прогнал его с якобы выгодного места. Филёры-извозчики наблюдали за объектами и тогда, когда те пользовались экипажами, следуя за их экипажами. В связи с увеличением числа автомобилей у петербургской «охранки» для этой цели у неё имелся даже автомобиль. Отметим также, что уже в этот период прослушивались и телефонные разговоры лиц, находившихся под наблюдением. Таким образом, технический прогресс был очевиден и в деятельности российской политической полиции.

После создания районных отделений «охранки» филёров периодически направляли в отдалённые районы губерний, где революционное движение получило наибольшее развитие (225). В таких случаях филёрам предписывалось, если у них была семья, отправляться в командировку вместе с ней, поскольку тогда вероятность разоблачения их деятельности была меньше. В инструкции отмечалось, что прогулки с женой или ребёнком «маскировали» наблюдение (226).

Филёры, находившиеся в «командировках», письменно сообщали своим руководителям о результатах наблюдения по почте. Если им было известно место назначения объекта наблюдения, они направляли туда телеграмму в местные органы политического розыска с просьбой взять это лицо под наблюдение. Телеграмма составлялась в виде торгового сообщения. В ней начальник отделения именовался хозяином, филёры — служащими, а лицо, находившееся под наблюдением, — товаром. Например: «Будьте любезны, примите товар»; в случае «потери» объекта наблюдения — «товар испортился», при его аресте — «товар упакован в ящики» и т. д. (227).

В случае, если объект наблюдения покидал город, филёры следовали за ним, а по прибытии на место «передавали» его местным филёрам. 24 января 1907 года Тифлисское отделение «охранки» получило сообщение от Департамента полиции о том, что в Департамент поступила информация о созыве V съезда Российской социал-демократической партии. Департамент требовал установить делегатов от местной организации и взять их под наблюдение силами филёров. Если съезд должен был состояться в России, делегатов следовало сопроводить до места его проведения; если же за границей — сопроводить до границы и там задержать (228).

До 1907 года агентура наружного наблюдения имелась только при отделениях «охранки». Управления жандармской полиции железных дорог не были обязаны иметь филёров (229). Согласно Положению 1908 года, местным губернским жандармским управлениям при районных отделениях «охранки» поручалась организация наружного наблюдения — подготовка филёров из числа унтер-офицеров жандармерии. Согласно § 14 этого Положения, такие унтер-офицеры должны были составлять 2 процента штатного состава, а если в распоряжении управления имелось значительное количество сверхштатных унтер-офицеров, то половину их численности (230).

Количество филёров в органах политического розыска, действовавших в Грузии в 1905–1907 годах, было довольно небольшим. В марте 1908 года в штате Тифлисского отделения «охранки» состояло 9 филёров. В начале 1909 года их число увеличилось до 17. Отдельный штат филёров имело и Кавказское районное отделение «охранки» — 28 человек. Наиболее остро нехватку филёров испытывал Батумский пункт «охранки», в штате которого в 1904 году состояли два филёра. В 1905 году начальник полиции Кавказского района дополнительно выделил для выполнения работы по наружному наблюдению двух человек из числа полицейских надзирателей Особого отдела своей канцелярии. В 1906 году начальник Батумского пункта «охранки» сообщал начальнику Тифлисского губернского жандармского управления, что четырёх филёров недостаточно, поскольку можно было выставить лишь два поста наружного наблюдения. Для осуществления серьёзного наблюдения же требовалось выставить три поста. При «приёме» объекта наблюдения с другой территории приходилось снимать собственное наблюдение, в результате чего оно «проваливалось» (231). В июле 1908 года Батумскому пункту «охранки» выделили ещё двух филёров, и их число увеличилось до шести (232).

Филёрам платили весьма скудное жалованье — от 7 до 12 рублей в месяц (233). Поэтому в своих донесениях они нередко фиктивно включали расходы на проезд в экипаже или на конке. Подобная ложь была свойственна и руководителям самих отделений «охранки», которые в отчётах, представляемых в Департамент полиции о проведении наружного наблюдения, указывали не только лиц, за которыми действительно велось наружное наблюдение, но и всех лиц, состоявших на учёте в отделении «охранки» в связи с их связями с революционными организациями. В 1906 году Департамент полиции указывал начальнику Тифлисского отделения «охранки»: «Число объектов наблюдения, перечисленных в отчётах, не соответствует возможностям отделения по осуществлению наблюдения, причём в него включены даже лица, арестованные уже довольно давно» (334).

Указанное выше представление недостоверной информации было обусловлено двумя причинами: во-первых, Департаменту хотели показать, насколько плодотворно они работают; во-вторых, элементарно присваивали средства, выделенные на осуществление наружного наблюдения.

Со временем к филёрам стали предъявлять более высокие требования. Чтобы филёры могли выполнять не только функции слежки, но и заниматься другими видами деятельности, а также «без помощи внутренней агентуры раскрывать подготовку революционными организациями различных преступлений», ещё в середине 1905 года Департамент полиции намеревался учредить школу филёров (235). Согласно Инструкции № 140 по наружному наблюдению 1907 года, филёр должен был не только следить за объектом наблюдения, но и устанавливать личности, занятия и связи лиц, контактировавших с ним. Логически рассуждая, он должен был проводить изучение революционной среды, что требовало знания методов политического розыска (236). Уже в 1907 году Департамент полиции потребовал от местных органов политического розыска организовать воспитание и обучение филёров таким образом, чтобы они могли «находить выход из любого положения» (237).

В 1908 году Департамент полиции указал местным органам политического розыска, что для разработки «агентурных сведений» вместе с менее опытным агентом в «командировку» следует направлять и филёров, которые: «должны были отказаться от рутинных приёмов и соблюдать конспирацию в своей деятельности. В месте командировки им следовало одеваться как мелким торговцам или студентам. Использовать методы политического розыска. Не теряться в любой ситуации и всегда находить выход из положения» (238).

Следует отметить, что на практике филёры нередко использовались именно с этой целью. В воспоминаниях одного из офицеров «охранки» описывается, как с помощью девушки-служанки семьи, взятой под наблюдение, удалось узнать все подробности революционной деятельности членов этой семьи. Девушку специально познакомили с молодым мужчиной — филёром. Он влюбил её в себя и даже сделал ей предложение. Семья, естественно, приняла жениха своей служанки в доме и относилась к нему с доверием. Филёр воспользовался этим обстоятельством и собрал полную информацию о революционной деятельности членов семьи (239). Отделения «охранки» использовали филёров также для тайных арестов революционеров.

Согласно инструкции, филёры не должны были знать личности и внешность секретных сотрудников. На практике же это правило постоянно нарушалось. Начальники отделений «охранки» были вынуждены указывать филёрам на секретных сотрудников, чтобы уберечь их от случайного ареста. Вместе с тем, исходя из потребностей политического розыска, филёры следовали за агентами, чтобы брать под наблюдение лиц, контактировавших с ними. Например, во время поездок Е. Азефа по различным городам России его сопровождали несколько опытных филёров, которые брали под наблюдение местных революционеров, вступавших с ним в контакт (240). В своей среде филёры называли секретных сотрудников «подметками» (241).

С 1906 года отделения «охранки» стали содержать также особо неумелых филёров. Когда в революционной организации имелся агент или организация готовила террористический акт, но «охранка» не желала в тот момент арестовывать её членов, таких филёров, так называемых «брандеров», отправляли для наблюдения (242). (О назначении «брандеров» мы поговорим позднее.) Естественно, революционеры быстро замечали их и спешно скрывались. Разумеется, такой метод был нежелателен, поскольку разоблачённый филёр уже не мог продолжать активную работу. В таких случаях филёрам меняли место службы, переводили их в отдалённые губернии либо предоставляли им какую-нибудь официальную должность (243).

С 1906 года филёрам выдавали удостоверения личности с фотографией. Для улучшения их деятельности с 1908 года филёрам начали выдавать металлические жетоны, а в целях конспирации им также присваивали клички (244). Предъявления жетона было достаточно, чтобы нижние чины полиции оказали филёрам содействие. Однако оружие, необходимое им для самозащиты, в 1900–1910 годах не выдавалось. 18 сентября 1906 года начальник Тифлисского отделения «охранки» сообщал начальнику Особого отдела канцелярии наместника, что революционеры часто нападали на филёров и убивали их, зная, что у тех нет оружия. Начальник «охранки» приводил несколько конкретных случаев и просил выделить средства на вооружение филёров отделения (245).

Филёры нередко становились жертвами и собственных ошибок. Во время наружного наблюдения за известной нелегальной типографией в Авлабаре один из филёров следующим образом выдал себя. Встретившись лицом к лицу с объектом наблюдения, он, пройдя небольшое расстояние, обернулся и внимательно посмотрел ему в лицо. Через два дня «охранка» разгромила Авлабарскую типографию, а уже на следующий день революционеры убили этого опознанного филёра (246).

Объектом наблюдения, о котором говорилось выше, был известный большевик Миха Бочоридзе, которого «охранка» характеризовала как «профессионального революционера, весьма осторожного по отношению к наружному наблюдению» (247).

 

§ 5. Дополнительные способы получения информации

 

Необходимую информацию политическая полиция получала также от своих «официальных агентов» — унтер-офицеров губернских жандармских управлений и жандармских пунктов. Наряду с выполнением других обязанностей на них возлагались наблюдение за населением и получение информации посредством так называемой «негласной разведки». Под наблюдением подразумевалось слежение за лицами, ранее арестованными за политическую деятельность, за учащейся молодёжью, особенно за теми, кто обучался за границей. Кроме того, они должны были следить за распространением среди населения прокламаций и брошюр, собирать сведения о событиях, происходивших в общественной жизни (248).

«Негласная разведка» заключалась в следующем. Унтер-офицеры непосредственно среди населения проводили осторожные расспросы о лицах, представлявших для них интерес. Департамент полиции указывал: «Переход к предмету, представляющему интерес для расспросов, должен происходить незаметно, чтобы опрашиваемый не догадался, что именно и кто интересует унтер-офицера» (249). В случае получения сведений о революционной организации унтер-офицер должен был выяснить, когда она была создана, каков её состав, появились ли у неё типография, оружейный склад и т. д. В качестве средства получения информации такого рода рекомендовалось использовать денежное вознаграждение, посредством которого можно было завербовать кого-либо из членов организации.

По мнению политической полиции, для осуществления наблюдения и «негласной разведки» среди населения на Кавказе требовались «основательное знание местных условий» и изучение местных языков (250). Начальник Тифлисского губернского жандармского управления считал, что «поскольку унтер-офицеры жандармских пунктов не знают местных языков, они лишены возможности получать необходимые сведения от местных жителей при ведении политического розыска», и поэтому требовал от них незамедлительно приступить к изучению местных языков (251).

С целью поддержания тесных связей с населением некоторые офицеры жандармерии вращались в кругах местного высшего общества. Они вместе с его представителями играли в карты, участвовали в застольях, пели на домашних вечерах и посещали театральные представления. Одному из таких офицеров Департамент полиции вынес предупреждение о недопустимости подобного фамильярного отношения к любому представителю общества. Офицер оправдывался следующим образом: «Я полагал, что чем больше буду пользоваться симпатией местного общества, а этого можно достичь лишь посредством близких отношений с его представителями, чем больше буду жить их жизнью, тем легче мне будет знать настроения этого общества, поскольку наёмную агентуру, с помощью которой мы “освещаем” подпольные организации, в такой среде приобрести невозможно». Судя по всему, эти аргументы возымели действие, и Департамент больше не беспокоил его по этому поводу (252).

По характеристике современников, высокопоставленные чины политической полиции «почти все имели высшее образование, всегда были либералами и радикалами, о чём сами сообщали каждому интеллигентному заключённому; они лишь считали, что Россия в то время ещё не была готова к реформам» (253).

В воспоминаниях одного из революционеров описывается следующий случай. После разгона демонстрации начальник Кутаисского губернского жандармского управления Гамкрелидзе сказал арестованному: «Во мне тоже бьётся грузинское сердце, я тоже понимаю ваши стремления, но нужно немного подождать... Я ведь только что пришёл сюда. Скажите мне, как грузину, кто это был, кто кричал?» (254). В одном из своих донесений тому же начальству Гамкрелидзе, обосновывая собственную позицию, писал: «Я, как грузин, хорошо знаю настроения своего народа и советую вам незамедлительно применять самые решительные репрессивные меры в отношении неблагонадёжных лиц» (255).

Одним из способов сбора информации было установление наблюдения за родственниками и близкими лиц, представлявших интерес для политической полиции. Ещё в циркуляре от 13 июля 1902 года Департамент полиции указывал начальникам местных губернских жандармских управлений, что для установления местонахождения лиц, бежавших из тюрьмы или из ссылки, «наблюдение необходимо устанавливать также за дальними родственниками и товарищами лица, подозреваемого в государственном преступлении» (256).

«Охранники» получали информацию и посредством легальной и нелегальной прессы. Они специально собирали прокламации, брошюры и революционные газеты. Эти материалы изучались, сопоставлялись с материалами, опубликованными в журналах и газетных статьях, где нередко упоминались псевдонимы участников тех или иных революционных акций, а также некоторые подробности их деятельности. Всё это собиралось, анализировалось, и устанавливались личности и деятельность людей, скрывавшихся под псевдонимами (257).

В качестве дополнительной информации собирались распространявшиеся среди населения слухи и сплетни, которые также изучались и проверялись. Сведения самого различного характера получали во время допросов заключённых. Их показания анализировались и сопоставлялись с содержанием разговоров других заключённых, а также находившихся на свободе революционеров, которые агенты «охранки» выявляли посредством расспросов. При необходимости информацию у заключённых получали и с применением физического принуждения.

У отделений «охранки» имелся ещё один источник получения информации. Это были агенты второй категории наружного наблюдения, подчинявшиеся отделениям, — полицейские надзиратели. Они входили в штат «охранки», хотя официально числились в канцелярии общей полиции. Полицейские надзиратели были обязаны дважды в неделю являться в отделение «охранки» для получения заданий (258). В случае служебной необходимости они могли одеваться в гражданскую одежду, однако их официальная форма была такой же, как у участковых надзирателей общей полиции — «околоточных».

Полицейских надзирателей направляли вместе с общей полицией для ареста лиц, обвиняемых в политических преступлениях. На них возлагался сбор сведений о политически неблагонадёжных лицах посредством расспросов и «обследования». Надзиратели были обязаны устанавливать точные адреса таких лиц, изучать входы в их жилища и расположение окон. Особое внимание следовало уделять учащейся молодёжи, собирать сведения об образе её жизни и занятиях, распространении нелегальной литературы в учебных заведениях, организации тайных собраний. Информацию в основном следовало получать через служащих учебных заведений. Сведения аналогичного характера надзиратели должны были собирать и о жизни и деятельности рабочих фабрик и заводов, находившихся на территории их участков, используя для этого мастеров и надзирателей работавших там цехов.

Методам получения информации надзирателей обучал один из офицеров отделения «охранки». В отличие от унтер-офицеров жандармерии, полицейские надзиратели были официально обязаны обходить гостиницы, общежития и сдаваемые внаём частные квартиры, а также устанавливать доверительные отношения с обслуживающим персоналом подобных заведений. Согласно инструкции, с этой целью следовало оказывать владельцам гостиниц содействие в получении справок от городской администрации, ходатайствовать перед чинами общей полиции в случае выявления мелких нарушений, предоставлять обслуживающему персоналу недорогие подарки и т. д. Настолько большое значение придавалось установлению надзирателями доверительных отношений с этими людьми, что в случае, если по какой-либо причине наладить хорошие отношения не удавалось, им даже меняли место работы. Считалось, что полицейские надзиратели должны были использовать такие отношения для того, чтобы население добровольно предоставляло информацию. При этом дело следовало организовать таким образом, чтобы необходимые уведомления доставлялись им на дом за соответствующее вознаграждение.

Интересно, что от полицейских надзирателей, разумеется, неофициально, требовали в целях установления доверительных отношений и самим принимать небольшие взятки в виде «праздничных подарков», поскольку в таком случае отношения с владельцами гостиниц и хозяевами частных квартир, сдававшихся внаём, становились более тесными и откровенными. На вопрос офицеров отделения «охранки» о том, в чём заключалась обязанность надзирателя: в проверке строгого соблюдения закона при оформлении гостиничной документации, выявлении случаев проживания граждан без регистрации и использования труда уборщиков (лица, приезжавшие в город на заработки, были обязаны регистрироваться в общей полиции), что часто приводило к конфликтам с администрацией, или же в том, чтобы не обращать внимания на подобные вопросы, а взамен получать информацию, — отвечали однозначно: «Не следует обращать внимания на мелкие нарушения, чтобы не портить отношения с источниками информации» (259). Такие хорошие отношения надзиратели использовали для того, чтобы уборщики гостиниц и частных квартир сообщали им о подозрительном поведении жильцов, а также передавали им перед выбрасыванием все записи и даже обрывки бумаги, обнаруженные в комнатах после уборки.

К вспомогательным средствам ведения политического розыска относилась также «перлюстрация» — тайное вскрытие личной корреспонденции служащих частных и государственных учреждений и граждан, а также ознакомление с её содержанием. Закон о «перлюстрации» был издан ещё Екатериной II. В основном она интересовалась перепиской частных лиц.

С начала 1900-х годов «перлюстрация» осуществлялась в специально отведённых для этого кабинетах на почтамтах, о существовании которых знало лишь узкое круга служащих. В таких так называемых «чёрных кабинетах», существовавших в Петербурге и Москве, работало от 10 до 15 человек, а в провинции — от двух до пяти. Подобный «чёрный кабинет» существовал и на Тифлисском почтамте (260).

Проверялась вся корреспонденция, поступавшая из-за границы и отправлявшаяся туда, а также бандероли и книги, в которые можно было вложить письмо (261). Проверялась также переписка лиц, находившихся под негласным надзором на территории империи, и корреспонденция людей, адресами которых могли воспользоваться упомянутые выше лица.

Согласно статье 1035 Уголовного кодекса Российской империи, корреспонденция лиц, находившихся под гласным надзором или в отношении которых проводилось формальное дознание, могла изыматься и вскрываться. Это происходило следующим образом. Чиновник отделения «охранки» направлялся на почту, а фамилия интересовавшего его лица передавалась из рук в руки, чтобы не оставлять официальной переписки (262). «Перлюстрация» корреспонденции осуществлялась и непосредственно в Министерстве внутренних дел. На протяжении многих лет эту работу здесь выполнял цензор Мардариев. Примечательно, что А. Лопухин лишь спустя годы узнал, что в период его пребывания на посту директора Департамента полиции его переписку систематически читали по личному распоряжению министра внутренних дел Плеве (263).

Письма, представлявшие интерес для политической полиции, фотографировали или снимали с них копии, после чего письма вновь запечатывали и отправляли по назначению, чтобы впоследствии осуществить «перлюстрацию» ответной корреспонденции.

Департамент полиции рекомендовал проводить «перлюстрацию» писем, поскольку «в них содержатся сведения о революционном движении» (264). Содержание писем изучалось и проверялось, а зашифрованные письма расшифровывались специалистами в Департаменте полиции. Для этой цели в Департамент приглашались лица с высшим образованием, владевшие различными языками (265). Революционеры часто использовали зашифрованные письма для передачи секретных сообщений. Ключи к использовавшимся ими шифрам направлялись в местные учреждения политической полиции в губерниях. Например, для шифрования революционеры часто использовали официальные издания, журналы и книги. Поэтому при обысках рекомендовалось обращать внимание на то, имелись ли у членов одной и той же революционной организации одинаковые книги, а также не была ли какая-либо страница в этих книгах потёрта и загрязнена вследствие частого использования (266). Интересно, что метод шифрования тайных писем с помощью книг был раскрыт «охранкой» ещё в период революции 1905–1907 годов, тогда как немцы раскрыли этот способ шифрования лишь в конце Второй мировой войны. В 1940–1943 годах его использовала действовавшая в Швейцарии советская разведывательная сеть (267).

Сведения об авторе расшифрованного письма и упомянутых в нём лицах собирались и направлялись в адресное бюро, существовавшее при органах городского управления административных центров и городов и именовавшееся «адресным столом». В Тифлисе «адресный стол» был учреждён при городской управе в сентябре 1906 года (268). Согласно законам Российской империи, граждане приписывались к определённому месту посредством паспортов, за чем следили именно «адресные столы». В мае 1907 года Департамент полиции потребовал от местных органов политического розыска приобрести и направить в Департамент адресно-справочные книги, планы административных центров и городов, списки улиц, а также сведения о владельцах домов (269).

Местные органы политической полиции на Кавказе интересовались перепиской не только членов революционных организаций, но и высших представителей кавказской администрации. Копия письма одного из таких представителей представляет интерес тем, что в нём отражены придворные интриги, происходившие в Петербурге, глазами человека, находившегося на Кавказе, и проявляется симпатия или антипатия автора к участникам этих интриг. По всей видимости, эта информация интересовала кого-то из высокопоставленных чинов Тифлисского отделения «охранки» (270).

Предметом интереса политической полиции были и взгляды местного населения на политику царизма в отношении Грузии. В делах «охранки» сохранилась интересная копия письма, подвергшегося «перлюстрации». Автор письма некий А. Шарашенидзе (письмо переведено с грузинского на русский язык) сообщает другу содержание своего разговора с «интеллигентным татарином»: «Разговор с ним меня поразил. Он говорил: русские необдуманными действиями приведут Российскую империю к гибели. Когда русские газеты хвалили грузин за то, что они православные, и подстрекали их против армян, мы ждали и наблюдали. Когда русским это не удалось, тогда они натравили татар на армян, и начались кровопролитные столкновения. Затем русские прибегли к новому приёму. Они обвинили грузин в сепаратизме и начали направлять карательные экспедиции, громить грузинские селения. Теперь же они кричат: “Россия для русских”. Нам тоже открылись глаза — мы лишние для русских, им нужна только наша земля. Поэтому мы, казаки, поляки и финны, должны объединиться против них» (271).

Ничего не скажешь, в письме хорошо отражена (1907 год) тактика политической полиции Российской империи в Закавказье, направленная против национально-освободительного и революционного движения; тактике этой и сегодня, в течение последнего десятилетия нашей истории, можно найти немало аналогий.

Местные органы политической полиции не располагали специалистами для установления авторства документов и корреспонденции и проведения экспертиз. Для этой цели они использовали учителей чистописания и черчения, выплачивая им соответствующее вознаграждение (272).

В конце XIX века в Европе между собой конкурировали две научные системы идентификации личности: антропометрия и дактилоскопия. В Российской империи в 1890 году для нужд общей и политической полиции была введена антропометрия, разработанная Альфонсом Бертильоном. При Департаменте полиции было создано антропометрическое отделение. В 1903 году губернским жандармским управлениям была разослана специальная программа установления личности, разработанная Бертильоном. В ней указывалось, что раздевать подозреваемых не требовалось, поскольку согласно программе с помощью специальных инструментов измерялись лишь следующие параметры человеческого тела: рост в сидячем и стоячем положении, длина и ширина черепа, цвет волос, длина среднего пальца и мизинца левой руки, цвет левого глаза и т. д. (273). Это требовало значительного времени, а в процессе измерений легко было допустить ошибки. Указанная система основывалась на принципе, согласно которому определённые части человеческого тела с течением времени не подвергаются деформации, что, очевидно, не соответствует действительности.

«Дактилоскопия» — снятие отпечатков пальцев — как уже отмечалось, впервые была введена в Российской империи начальником Московской «охранки» И. Зубатовым во второй половине 1890-х годов, а её широкое внедрение началось в 1902–1903 годах. После ухода Зубатова со службы внедрение этой системы на некоторое время приостановилось, и лишь катастрофический рост числа преступников во время революции 1905–1907 годов заставил Департамент полиции продолжить внедрение «дактилоскопии» в силовых структурах.

Фотографирование преступников и подозреваемых в России началось с 1870-х годов. В губернских жандармских управлениях этих лиц фотографировали в профиль и анфас, делая по 12 снимков. Пять из них направлялись в Департамент полиции. С 1903 года заключённых фотографировали шесть раз, два снимка из которых отправлялись в центральный аппарат (274). В отделении фотографии наклеивались на специальные бланки: одна — в профиль, другая — анфас, третья — в полный рост. Если человек носил очки, прилагалась также фотография в очках и т. д. На оборотной стороне бланка указывались фамилия и имя человека, цвет волос, длина бороды и усов, форма ушей, походка, особые приметы и прочее (275).

Следует отметить, что даже в 1905–1907 годах не удавалось фотографировать всех подозреваемых или арестованных по политическим преступлениям. В воспоминаниях революционера К. Цинцадзе читаем: «Всех, кого должны были отправить этапом, мы объявили больными и поместили в больницу. Когда вызвали его фамилию, вышел Амбако Саманишвили. В то время в Кутаисе фотографий не делали. Администрация его не знала и была обманута» (276). В отделения «охранки» попадали и фотографии, полученные другими путями: их добывали у родственников и служащих лиц, подозреваемых в политических преступлениях, а нередко даже покупали.

 

§ 6. Деятельность общего отделения «охранки»

 

Структурно отделение «охранки» подразделялось на три отдела: внутреннего наблюдения (агентурный), наружного наблюдения и общий отдел. О двух первых мы уже говорили. Что касается общего отдела, то он вёл всю официальную переписку по вопросам политического розыска с Департаментом полиции, губернским жандармским управлением и отделениями «охранки», находившимися в других губерниях (277).

Любой гражданин, имевший отношение к деятельности отделения «охранки», независимо от того, находился ли он в розыске, состоял ли в родственных или товарищеских отношениях с политически неблагонадёжными лицами, регистрировался в общем отделе (278). Картотека общего отдела «охранки» состояла из регистрационных карточек. По фамилии и имени любого лица можно было найти соответствующие материалы. Отдельно велась картотека арестованных лиц. В «регистрационную карточку» вносились краткие биографические сведения о гражданине, его фотография, описание внешности, причина ареста, семейное положение, адреса близких родственников (сестёр, братьев, родителей), а также сведения, полученные от агентуры, о преступной деятельности данного лица (279).

В общий отдел направлялись циркуляры Департамента полиции со списками разыскиваемых лиц и их фотографиями. Каждый список составлялся в алфавитном порядке. Политические разыскиваемые лица подразделялись на пять групп. В первую группу включались члены партий, которые, по мнению политической полиции царского режима, в тот период (1900–1908 годы) представляли наибольшую опасность: социалисты-революционеры, социалисты-революционеры-максималисты и анархисты, то есть партии, в программах которых террор провозглашался главным средством борьбы против власти. В эту же группу входили члены других революционных партий, существовавших в империи. Списки этих лиц обозначались соответствующими индексами А/1 и А/2.

Во вторую группу, обозначавшуюся индексом Б/1, включались лица, за которыми следовало установить наблюдение сразу же после их обнаружения, но не арестовывать и не подвергать обыску. О них надлежало лишь сообщать в Департамент полиции. Под индексом Б/2 в эту же группу вносились сведения о лицах, которым был запрещён въезд в империю, бежавших из ссылки, а также об иностранцах, за которыми требовалось установить наблюдение.

В третью группу, обозначавшуюся буквой В, включались клички и фотографии революционеров, личности которых не были установлены и которых требовалось опознать.

В четвёртую группу, обозначавшуюся буквой Г, включались лица, в отношении которых розыск следовало прекратить.

В пятую группу, обозначавшуюся буквой Д, вносились сведения о похищенных и утерянных паспортах, служебных бланках, различных документах и печатях. Все эти списки в совокупности составляли основу картотеки политически разыскиваемых лиц общего отдела «охранки» (280).

В отличие от общего отдела, агентурный отдел имел отдельную систему регистрации. Здесь на «агентурных карточках» заполнялись бланки разных цветов в зависимости от партийной принадлежности. На красные бланки вносились сведения о членах партии социалистов-революционеров, действовавших на территории местного органа политического розыска; на голубые — о социал-демократах; на зелёные — об анархистах; на жёлтые — о студентах; на белые — о членах различных общественных организаций, профессиональных союзов, товариществ и других объединений (281).

Наиболее интересных для агентурного отдела лиц — речь идёт о лидерах партий и наиболее активных членах революционных организаций — заводились отдельные дела (282). В них помещалась информация о конкретных лицах, полученная филёрами и агентами. По запросу сведений о лице, зарегистрированном в агентурном отделе, составлялась справочная карточка — «сведения». В ней кратко излагались биографические данные, кличка, присвоенная филёрами в результате наружного наблюдения, звание, род занятий, возраст, вероисповедание, описание внешности, родственные и революционные связи, место в партийной иерархии. На карточке «сведения» указывались также клички агента и филёра, предоставивших информацию (283).

По запросу местных или центральных органов политической полиции для отправки информации составлялась «справка», в которой полностью отражалась антигосударственная деятельность лица, состоявшего на учёте в агентурном отделе. Например, в справке, составленной о Н. Жордания, отражена его революционная деятельность, начиная с членства в «Лиге свободы Грузии» с 1892 года и заканчивая деятельностью в социал-демократической партии (284).

Секретные сотрудники-агенты, как мы уже отмечали выше, во время встреч устно докладывали своему руководящему офицеру. Офицер «охранки» записывал их рассказы в виде «агентурной записки». Полученная информация обрабатывалась в отделении «охранки» и дополнялась материалами, извлечёнными из отделов наружного наблюдения и общего отдела (285). На основании проанализированной информации планировалась дальнейшая деятельность агентурной сети и отделения «охранки» в целом.

На каждую революционную организацию заводилось отдельное дело. Например, дело социалистско-федералистской партии в Тифлисском отделении «охранки» начинается 2 октября 1907 года, и материалы в него поступали вплоть до 28 января 1917 года. В начале дела перечислены члены партии, приведены данные и сведения об их революционной деятельности. Указано, кто и когда был арестован (286).

Интерес представляет список членов партии и их краткие характеристики: «Корнелий Иларионович Касрадзе — весьма серьёзный террорист, Ипполит Вартагавa — преподаватель грузинской дворянской гимназии, Акакий Церетели — поэт, Дмитрий Софромович Джаши — сотрудник газеты “Иверия”» и другие. В деле имеются программа и устав социалистско-федералистской партии. Подробно представлены материалы III конференции партии, проходившей 2–7 октября 1907 года. Из их анализа видно, что у «охранников» в социалистско-федералистской партии был хорошо информированный агент, поскольку ход конференции описан очевидцем. В деле также содержится «обзор», составленный начальником отделения «охранки» и посвящённый социалистско-федералистской партии, — описание всей деятельности партии. При составлении «обзора» использовались экземпляры нелегальной литературы, газет и других печатных материалов, изданных партией и приложенных к делу.

В конце дела помещены диаграммы. На одной из них с помощью кругов и линий графически изображена организационная структура социалистско-федералистской партии (287). Подобные диаграммы составлялись отдельно по каждой известной им партийной организации. В кругах записывали фамилии и имена руководителей партии, членов руководящего органа и рядовых членов. В центре диаграммы помещались сведения о лицах, входивших в руководящий центр партии, а по сторонам вокруг него — сведения о рядовых членах. Соединительные линии между кругами указывали на связи между членами организации. Чёрными линиями обозначалась сфера партийной деятельности, в которой был занят тот или иной человек, зелёными — личное знакомство. Место схождения линий указывало на центр организации. На листе с диаграммой записывались клички секретных сотрудников, предоставивших информацию. Круг лица, предназначенного к аресту, закрашивали жёлтым цветом. На арестованного ставили крест (288).

Количество кругов на диаграммах увеличивалось по мере количественного роста партийной организации. Подобные диаграммы составлялись ежегодно. Их изучение позволяло получить полную картину деятельности организации на протяжении нескольких лет.

По своему содержанию они подразделялись на два вида: на одних отражались разветвления партийной организации, на других — собственно партийные связи между членами конкретной организации.

Диаграммы составлялись также в отделе наружного наблюдения. Здесь они отражали наблюдение за членами организации и, в отличие от диаграмм отдела внутреннего (агентурного) наблюдения, носили конкретный характер. На диаграммах этого отдела отображались связи лиц, находившихся под наблюдением филёров, и конкретные сведения: с кем они встречались, куда заходили и т. д. Эти материалы офицер «охранки» вносил в диаграммы на основании донесений филёров. В свою очередь, эти диаграммы направлялись в агентурный отдел, где соответствующие сведения переносились на диаграммы этого отдела (289).

В отделе наружного наблюдения «Журнал наружного наблюдения» составлялся отдельно по каждой революционной партии. В нём подробно отражался процесс наблюдения за членами партии. На основании «Журнала» и «агентурных записок» начальник отделения «охранки» раз в год направлял в Департамент полиции «Политический обзор», в котором описывалась деятельность партий, существовавших на территории района его оперативной деятельности. После создания районных отделений «охранки» (с 1907 года) «Политические обзоры» направляли начальники районных отделений «охранки». Из этих «обзоров» видно, что сотрудники «охранки» достаточно объективно оценивали политическую ситуацию. В качестве примера приведём один из них.

В «Политическом обзоре» от 16 марта 1906 года, посвящённом революционному движению в Тифлисской и Кутаисской губерниях и расстановке политических сил в Тифлисе, отмечалось: «Здесь политический вопрос тесно переплетён с национальным вопросом, что даёт революционным и оппозиционным силам большое преимущество в их деятельности, поэтому их задача наполовину облегчена».

Влияние революционных партий на местное население и вопрос о том, кто из них занимал ведущее положение, характеризовались следующим образом: «Главной революционной силой в Тифлисе является местный пролетариат, преимущественно грузинский, выступающий под знаменем Российской социал-демократической рабочей партии. Социалисты-революционеры, социалисты-федералисты и “дашнаки” как революционные силы не ведут активной деятельности против существующего политического режима на Кавказе».

Ведущим ядром социал-демократов считалась «гурийская интеллигенция» во главе с Н. Жордания. Отмечалось: «Они возглавили это движение в 1890-х годах, и сейчас ситуация остаётся прежней». Причиной революционных процессов, происходивших на Кавказе, назывались «исторически сложившиеся экономические условия Кавказа».

В качестве ведущей силы социал-демократического движения назывались меньшевики, поэтому и тактика борьбы против власти считалась разработанной ими. Подробно рассматривались методы партизанской войны, применявшиеся красными дружинниками меньшевиков. Разработчиком этих приёмов и методов считался Н. Жордания — «главный диктатор местного социал-демократического движения, человек величайшей воли, способный с поразительной быстротой брать всё в свои руки и являющийся талантливым организатором» (290).

В докладе также говорилось о политических настроениях различных общественных кругов, о ходе подготовки к выборам в Государственную думу, о том, влияние каких партий ощущалось среди чиновников государственных учреждений, и о многом другом.

Как уже отмечалось выше, с 1902 года главным предметом внимания Департамента полиции была партия социалистов-революционеров, «поскольку они создали “боевую организацию” и перешли к террору». Соответственно, Департамент направлял в местные органы политической полиции большое количество циркуляров с требованием предоставлять сведения о деятельности членов партии социалистов-революционеров, указывая их личности и выясняя, имелись ли против них компрометирующие материалы. Если такие материалы имелись, требовалось сообщить, было ли возбуждено дело, преданы ли они суду, какое наказание им было назначено и т. д. (291).

С 1904 года, после отмены Положения о негласном полицейском надзоре от 1 марта 1889 года, списки лиц, находившихся под внутренним и наружным наблюдением отделения «охранки», направлялись в Департамент полиции один раз в год — к 1 января. Через неделю после разгрома революционных организаций и ареста их членов в Департамент полиции направлялись журнал наблюдения и другие материалы (292). После создания районных отделений «охранки», помимо перечисленных выше сообщений, каждый месяц в виде кратких справок направлялась информация о политических преступниках, полученная от секретных сотрудников.

По мере усиления революционного движения сроки предоставления материалов, необходимых для ведения политического розыска, всё более сокращались. С 1904 года сведения об арестованных по политическим мотивам стали направлять в течение 24 часов (293). Циркуляром от 27 июля 1904 года Департамент полиции потребовал немедленно сообщать в центральный аппарат о каждом лице, взятом под наблюдение как политически неблагонадёжное (294). Согласно Инструкции по наружному наблюдению 1907 года, отделения «охранки» стали также ежемесячно направлять в Департамент полиции отчёты о лицах, за которыми филёры осуществляли наблюдение (295).

 

ГЛАВА IV

Общая полиция рядом с местными органами политического розыска и следствия

 

В 1862 году в Российской империи была изменена структура общей полиции. В губернских городах были созданы городские полицейские управления. Во главе их стоял полицмейстер. У него были заместители и канцелярия. Город делился на части («участки»), части — на кварталы и «околотки». Во главе части стоял пристав, который, в свою очередь, руководил «околотками», полицейскими надзирателями участков и городовыми.

В конце XIX века на Кавказе в каждом уезде губерний имелись собственные органы общей полиции, представленные уездным начальником и его помощником. Уездные полицейские управления подразделялись на «части» (296). Уездному начальнику подчинялись «стражники», которые небольшими отрядами размещались в селах и поселках на так называемых «пунктах» (297).

Сфера деятельности общей полиции была довольно широкой. На нее возлагались следующие обязанности: охрана общественного порядка, обнародование распоряжений и постановлений властей, проведение переписи населения, арест и розыск преступников, надзор за своевременной ловлей пиявок для медицинских нужд и другие функции (298).

Как мы уже неоднократно отмечали выше, общей полиции, входившей в структуру Департамента полиции Министерства внутренних дел, «Положением о негласном полицейском надзоре» от 1 марта 1882 года было поручено осуществлять секретное наблюдение за политически неблагонадежными лицами. В таких условиях ее деятельность тесно переплеталась с работой жандармских управлений, а общая полиция выступала в качестве вспомогательной силы жандармских чинов. Мы отмечали, что процесс осуществления негласного надзора был весьма трудоемким и, поскольку он не относился к ее непосредственным обязанностям, общая полиция уклонялась от его выполнения. Негативную роль играло также незнание общей полицией методов и приемов политического розыска при осуществлении негласного надзора. Кроме того, общая полиция имела крайне подорванную репутацию не только в глазах общества, но и властей. В начале 1900-х годов таможенное ведомство издало распоряжение не принимать на службу лиц, ранее работавших в общей полиции (299).

В 1904 году, в период активизации революционных партий, министр внутренних дел отменил указанное положение и лишил общую полицию права осуществлять негласный надзор (300). Однако уже в 1905 году стало очевидно, что местные органы политической полиции больше не справляются с массовым террором, направленным против представителей власти. Поэтому городским и уездным полицейским управлениям было поручено устанавливать личности участников революционного движения, участников и руководителей протестных выступлений, а также производить их аресты (301).

Фактически на общую полицию было возложено ведение политического розыска, поскольку выяснение деятельности участников революционного движения было невозможно без применения методов политического розыска. Еще дальше пошел начальник полиции Кавказа генерал Ширинкин. В 1906 году он издал распоряжение, согласно которому общая полиция должна была создавать в городах и селах агентуру для ведения политического розыска.

В 1903–1908 годах значительную долю выступлений против представителей власти составляли террористические акты и экспроприации. Преступления такого рода были тесно связаны с уголовными преступлениями. Уже одно это обстоятельство обусловливало взаимное проникновение политической и общей полиции в сферы деятельности друг друга.

Начальник Тифлисского полицейского управления, по его словам, «вынужден был почти ежедневно повторять приставам и начальнику уголовно-розыскного отделения, чтобы они никого не арестовывали и не производили обысков без согласования с отделением „охранки“. Все сведения о политических преступлениях, полученные посредством доносов, показаний и заявлений, следовало передавать в отделение „охранки“. Необходимо было выполнять требования и распоряжения начальника отделения „охранки“, а также оказывать чинам отделения „охранки“ содействие по любому вопросу» (302).

В 1906 году, «ввиду того, что чины общей полиции находятся ближе к населению, чем политическая полиция», им непосредственно из Департамента полиции было поручено приобретать агентуру среди жителей городов и сел (303).

Следует также отметить, что с 1905 года приобретение «секретных сотрудников» было поручено и железнодорожным жандармским полицейским управлениям. 11 мая 1908 года Особый отдел Департамента полиции указал, что «некоторые управления до сих пор не имеют „секретных сотрудников“, между тем политический розыск является главной и непосредственной обязанностью офицеров Корпуса жандармов» (304).

В период революции 1905–1907 годов получение «агентурных материалов» было поручено также унтер-офицерам пунктов железнодорожных жандармских полицейских управлений (305).

Несмотря на требования Департамента полиции, офицеры жандармерии проявляли пассивность в вопросе приобретения агентуры. Их деятельность руководство оценивало по количеству произведенных дознаний. Выявление подготовки преступлений политического характера в их обязанности не входило.

26 февраля 1905 года царизм восстановил на Кавказе институт наместничества. Местная административная власть получила больше прав и самостоятельности, чем во времена главноначальствования.

С целью централизации политического розыска и следствия на Кавказе указом Сената 22 мая 1905 года была учреждена особая должность начальника полиции Кавказа. На эту должность назначался военный чин, который, если не состоял в Корпусе жандармов, оформлялся в него специальным приказом министра. Этот орган начал функционировать с сентября 1905 года (306). В его штат входили начальник полиции, штаб-офицеры для особых поручений и два курьера. При нем имелась канцелярия, разделенная на два отдела — Особый и Общий. Согласно Положению, Особый отдел должен был руководить политическим розыском и следствием, а также осуществлять руководство органами общей полиции. В штат Особого отдела входили управляющий, делопроизводитель, его помощник, два переводчика и три писца. В штат также входили полицейские надзиратели (307). Его деятельность регулировалась Положением «О деятельности начальника полиции на Кавказе» (308). Согласно этому Положению, предполагалось объединение органов политической и общей полиции. Соответственно, начальник полиции Кавказа наделялся дисциплинарными и инспекторскими полномочиями в отношении чинов губернских и окружных жандармских управлений, железнодорожных жандармских полицейских управлений и Батумского крепостного жандармского полицейского отряда. Вместе с тем он должен был руководить этими органами и чинами общей полиции в процессе расследования всех видов политических преступлений. Губернские жандармские управления и начальники общей полиции обязаны были представлять по этим вопросам доклады начальнику полиции Кавказа.

Посредническая роль между Министерством внутренних дел и местными органами жандармерии принадлежала начальнику полиции Кавказа. Циркуляры, инструкции и другие руководящие указания должны были передаваться местным учреждениям жандармерии через него (309). Что касается чинов общей полиции, то они были подчинены помощнику наместника по гражданской части. Хотя они и должны были выполнять указания начальника полиции Кавказа, последний не имел права воздействовать на них в случае невыполнения требований, предусмотренных вышеуказанным Положением. Фактически вместо объединения политической и общей полиции начальнику полиции Кавказа в качестве подчиненного посреднического органа удалось подчинить лишь существовавшие на Кавказе губернские жандармские управления. Поэтому наместник Воронцов-Дашков в письме, направленном российскому императору 15 апреля 1906 года, потребовал либо предоставить начальнику полиции Кавказа более широкие полномочия с целью объединения деятельности политической и общей полиции, либо упразднить эту должность и передать его обязанности канцелярии наместника (310).

В ответ на требование Воронцова-Дашкова 23 апреля 1906 года Государственный совет Российской империи упразднил должность начальника полиции Кавказа. Его дела были переданы помощнику наместника по гражданской части. Канцелярия начальника полиции Кавказа была присоединена к полицейской части канцелярии наместника в качестве Особого отдела. Во главе его поставили офицера жандармерии с правами вице-директора. Он подчинялся начальнику (директору) канцелярии наместника, однако в дисциплинарном и строевом отношении находился в подчинении у начальника Корпуса жандармов (311).

В штат Особого отдела полицейской части канцелярии наместника входили: начальник отдела — полковник, секретарь, два штаб-офицера, три делопроизводителя, два чиновника для различных поручений, архивариус, регистратор, переводчик, три канцелярских чиновника и 14 полицейских надзирателей. Если ранее отделение «охранки» не подчинялось начальнику полиции Кавказа, то теперь один из офицеров, входивших в штат Особого отдела, был прикомандирован к начальнику отделения «охранки» для исполнения обязанностей его заместителя (312). Вместе с тем губернские, уездные и железнодорожные жандармские полицейские управления, а также Батумский крепостной жандармский полицейский отряд были подчинены вышеупомянутому Особому отделу «по вопросам обнаружения и расследования государственных преступлений».

Таким образом, Особый отдел полицейской части канцелярии наместника должен был руководить расследованием всех видов политических преступлений, осуществлявшимся губернскими и окружными жандармскими управлениями, а также чинами общей полиции. Сам Особый отдел, в свою очередь, руководствовался непосредственными указаниями наместника и распоряжениями, поступавшими из Департамента полиции. Хотя этот отдел и обладал более широкими полномочиями, чем начальник полиции Кавказа, чины жандармерии по-прежнему в дисциплинарном и строевом отношении подчинялись штабу Корпуса жандармов в соответствии с собственным Положением. Согласно статье 9 временного Положения об Особом отделе, сведения о событиях политического характера и важнейших фактах общественной жизни направлялись в Особый отдел Департамента полиции, а также в штаб Корпуса жандармов.

Несмотря на то что в Тифлисское отделение «охранки» был командирован сотрудник Особого отдела полицейской части канцелярии наместника со статусом заместителя, отделение «охранки» все же не было обязано допускать Особый отдел канцелярии наместника к ознакомлению с процессом политического розыска.

На основании опыта борьбы с революцией 1905–1906 годов Министерство внутренних дел в 1906 году провело децентрализацию органов политического розыска, предоставив им определенную самостоятельность в деле политического розыска. Это выразилось в создании так называемых «охранных округов». К концу 1906 года на территории империи было создано десять районных отделений «охранки». Каждое отделение охватывало несколько губерний. Хотя в 1906–1907 годах Тифлисское отделение «охранки» на Кавказе считалось районным, реорганизация в эти годы его не затронула, поскольку органы политического розыска и следствия по-прежнему были сосредоточены в Особом отделе полицейской части канцелярии наместника (313).

В 1907 году наместник Воронцов-Дашков вновь потребовал от центральной власти объединить на Кавказе органы политического следствия и розыска и возбудил ходатайство о создании на территории Кавказа районного отделения «охранки», деятельность которого следовало приспособить к особому административному устройству Кавказского края. 24 декабря 1907 года было создано Кавказское районное отделение «охранки», и, наконец, офицеры губернского жандармского управления получили возможность взять реванш у офицеров «охранки»: начальник Тифлисского губернского жандармского управления был назначен начальником районного отделения «охранки» (314). В 1908 году в штат Кавказского районного отделения «охранки» входили: начальник отделения — полковник, два заместителя — штаб-офицеры, четыре чиновника для особых поручений, один делопроизводитель, помощник делопроизводителя, регистратор, журналист, три писца, переводчик и фотограф.

Руководство районными отделениями «охранки», созданными в других частях империи, — Петербургским, Московским, Варшавским и другими — было поручено начальникам отделений «охранки», существовавших в этих городах. При этом руководство перечисленными выше районными отделениями «охранки» осуществлял Особый отдел Департамента полиции. На Кавказе же начальник районного отделения «охранки» согласно Положению непосредственно подчинялся наместнику.

Кавказское районное отделение «охранки» (называвшееся также Тифлисским) охватывало Тифлисскую, Бакинскую, Елизаветпольскую, Кутаисскую и Эриванскую губернии, Батумскую и Карсскую области, Закатальский и Сухумский округа, Бакинское градоначальство, Кавказское побережье Черного моря, выделенные в особые районные округа Кубанскую, Терскую и Дагестанскую области, а также Черноморскую губернию.

Кавказское районное отделение «охранки» наконец осуществило объединение органов политического розыска и следствия на Кавказе. Согласно Положению о районной «охранке», губернские жандармские управления, железнодорожные жандармские полицейские управления, а также чины городских и уездных управлений общей полиции в вопросах политического розыска и следствия должны были руководствоваться указаниями начальника районного отделения «охранки».

Начальник Особого отдела полицейской части канцелярии наместника не обладал теми полномочиями, которыми располагал начальник районного отделения «охранки». Последний мог поручить производство обыска или ареста начальнику губернского жандармского управления и вообще любому чину полиции, минуя их непосредственное руководство.

Офицеры районного отделения «охранки» могли пользоваться не только материалами, имевшимися в местных отделениях «охранки» и губернских жандармских управлениях, но и имели право знакомиться с любым делом. Более того, несмотря на строжайшую конспирацию «секретных сотрудников», по их требованию «агентов» должны были представить им и предоставить возможность встречаться с ними. Положение требовало от начальника районного отделения «охранки» создания собственной так называемой «центральной агентуры» в пределах района его деятельности. Естественно, после этого требования к созданию «секретных сотрудников» приступили и в Тифлисском губернском жандармском управлении, начальник которого одновременно являлся руководителем районной «охранки».

Начальник районного отделения «охранки» мог созывать окружное совещание начальников этих учреждений, чтобы облегчить координацию и руководство деятельностью органов политического розыска и следствия.

Таким образом, с созданием Кавказского районного отделения «охранки» фактически произошло объединение органов политического розыска и следствия. Однако политический розыск, исходя из сложившейся практики, по-прежнему оставался прерогативой местных отделений «охранки». Губернским жандармским управлениям приходилось главным образом вести политическое следствие, и они были обязаны передавать добытую ими информацию местным отделениям «охранки». Вместе с тем, в определенной степени, как мы уже отмечали выше, им удалось взять под свой контроль ту часть политического розыска, которая заключалась в руководстве «секретными сотрудниками». Филёрское наблюдение и большинство «секретных сотрудников» по-прежнему были сосредоточены в Тифлисском отделении «охранки» (315).

 

ГЛАВА V

Местная администрация и органы политического розыска и следствия в 1894–1908 годах

 

Местные органы власти в лице губернаторов не только осуществляли надзор за деятельностью общей полиции и руководили ею, но и контролировали проведение общей полицией негласного наблюдения за политически неблагонадёжными лицами. Согласно Положению «О мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия», введённому в действие 14 августа 1881 года, губернатор мог объявить губернию находящейся «на положении усиленной охраны» и выселять из неё политически неблагонадёжных лиц. Из канцелярии губернатора направлялись списки лиц, в отношении которых общая полиция должна была осуществлять негласное наблюдение.

С 1904 года губернатор стал председателем так называемого «Особого совещания». В состав этого органа входили начальник губернского жандармского управления и прокурор окружного суда. В обязанности «Особого совещания» входило принятие решения о прекращении дознания по политическим преступлениям либо о продолжении следствия. Сосредоточив в одном органе руководителей трёх ведомств, Министерство внутренних дел стремилось согласовать деятельность местной администрации, общей полиции и офицеров жандармерии с целью более эффективного ведения политического следствия.

Как уже отмечалось, офицеры губернских жандармских управлений нередко игнорировали требования губернаторов, поскольку административно им не подчинялись. В свою очередь, Департамент полиции направлял губернским жандармским управлениям противоречивые циркуляры: в одних случаях требовал, чтобы офицеры жандармерии в ответ на запрос губернатора предоставляли соответствующие материалы, но не включали в них секретные сведения (316); в других — предписывал направлять губернатору любые имевшиеся в управлении материалы, которые тот запрашивал (317).

На практике жандармы направляли губернаторам информацию по собственному усмотрению. Рассматривая деятельность офицеров жандармерии, мы уже отмечали, что они нередко превышали свои полномочия и вмешивались в решение вопросов, относившихся к компетенции губернатора (318). В 1905 году штаб Корпуса жандармов указывал чинам жандармерии, что «офицеры жандармерии проявляют подчёркнутую независимость в отношениях с губернаторами и игнорируют губернскую администрацию» (319). Поэтому министр внутренних дел приказал начальникам губернских жандармских управлений: «Хотя они и не находятся в непосредственном подчинении у губернаторов, сведения о ходе следствия по государственным преступлениям должны своевременно представляться им, а свою деятельность следует согласовывать с губернской администрацией» (320).

С другой стороны, Департамент полиции требовал от губернаторов, чтобы общая полиция согласовывала расследование дел о государственных преступлениях с руководством губернского жандармского управления (321). Вместе с тем местные органы политической полиции должны были своевременно предоставлять губернаторам всю имевшуюся у них информацию о правонарушениях — уголовных, административных и бытовых (322).

В Российской империи деятельность политической и общей полиции была тесно переплетена не только между собой, но и с работой местных органов Министерства юстиции — судебных палат, окружных судов и прокуратуры.

На рубеже XIX–XX веков расследование уголовных дел в Российской империи подразделялось на несколько стадий. Предварительное расследование состояло из дознания и предварительного следствия (323). Как уже отмечалось, дознание по государственным (политическим) преступлениям проводили офицеры жандармерии, а также судебные следователи под надзором прокурора (324). Главной целью дознания было установление факта совершения преступления. Офицер жандармерии был обязан уведомить прокурора судебной палаты о вынесенном постановлении об аресте (325). Обыски проводились судебным следователем либо офицером жандармерии совместно с чинами общей полиции (326).

По делам о преступлениях политического характера общая полиция имела право самостоятельно производить обыски и аресты в тех случаях, когда на месте отсутствовал представитель судебного ведомства или органа политического следствия. При этом проведённые мероприятия подлежали последующей проверке со стороны судебного представителя или следователя. Чинам жандармерии при ведении следствия по политическим делам разрешалось по собственному усмотрению производить обыски обвиняемых и арестовывать их. Таким образом, они могли заключить обвиняемого под стражу независимо от тяжести предъявленного ему обвинения. Для изъятия и осмотра корреспонденции обвиняемого судебному следователю требовалось решение суда. Жандармы же могли изымать корреспонденцию только по согласованию с прокурором, предварительно уведомив его об этом. Дознание, проводившееся общей полицией, находилось под судебным контролем, тогда как дознание, осуществлявшееся жандармерией, — лишь под надзором прокурора (327).

Материалы, собранные по факту государственного преступления и необходимые для предъявления обвинения, губернское жандармское управление передавало прокурору окружного суда (либо военно-окружного суда). На основании наличия или отсутствия соответствующих доказательств прокурор принимал решение о прекращении следствия либо о предъявлении обвинения. В последнем случае он составлял обвинительное заключение, которое направлялось в суд (328). Дела о государственных преступлениях рассматривались судебными палатами и окружными судами (329).

Следует отметить, что в 1900–1908 годах прокуратура стремилась установить более строгий контроль над деятельностью чинов жандармерии, однако в случае превышения офицерами жандармерии своих полномочий или совершения ими неправомерных действий она могла лишь направить жалобу в Департамент полиции. С 1905 года участились такие нарушения законности со стороны политической полиции, как аресты и обыски без предъявления обвинения. Даже недавно назначенный начальник полиции Кавказа Ширинкин был возмущён, когда вскрылось несколько десятков подобных случаев, допущенных офицерами Тифлисского губернского жандармского управления. Офицеры жандармерии вообще не направляли прокурору судебной палаты копии постановлений об аресте (330). Поэтому прокурор Тифлисского окружного суда был вынужден неоднократно обращаться к начальнику Тифлисского губернского жандармского управления с требованием допустить сотрудников прокуратуры к участию в процессе производства дознания (331).

В свою очередь, прокуратура нередко обращалась к руководству Тифлисского управления общей полиции с указанием на то, что полицейские приставы довольно часто арестовывали граждан по обвинению в совершении государственных преступлений, хотя не имели на это права, а затем передавали арестованных в отделение «охранки». Между тем согласно действовавшему законодательству этих лиц следовало передавать в губернское жандармское управление — орган, уполномоченный проводить формальное дознание по политическим делам.

Сохранилось немало архивных материалов, свидетельствующих о противостоянии между офицерами жандармерии, сотрудниками отделения «охранки» и судебными следователями. Несмотря на требования судебных следователей, чины политической полиции не являлись в суд, объясняя своё отсутствие опасением раскрытия методов конспиративной работы и приёмов политического розыска в случае их допроса в судебном заседании (332).

Министерство юстиции, со своей стороны, просило прокуроров судебных палат и окружных судов оказывать губернским жандармским управлениям юридическую консультативную помощь. В частности, прокуроры должны были разъяснять, по какой статье закона мог быть наказан обвиняемый на основании имевшихся в губернском жандармском управлении материалов после передачи дела в суд, можно ли было ужесточить обвинение в случае получения дополнительных доказательств и т. д. (333).

В период революции 1905–1907 годов, на фоне массовых беспорядков, Департамент полиции и Министерство внутренних дел требовали ареста видных представителей революционного движения либо продления сроков их содержания под стражей. Однако у чинов политической полиции нередко отсутствовали необходимые доказательства. Поэтому им предписывалось согласовывать подобные аресты с прокурорами судебных палат или окружных судов (334). Если достичь согласия не удавалось, об этом сообщали министру внутренних дел, который согласовывал данный вопрос с министром юстиции (335).

Министр внутренних дел Дурново разрешил чинам политической полиции не освобождать без разрешения Департамента полиции видных революционеров и агитаторов даже в том случае, если судебные органы принимали решение об их освобождении в ходе формального дознания ввиду отсутствия данных о совершении ими преступления (336).

В целом же этот недостаток — арест революционеров без достаточных доказательств — был характерен для деятельности политической полиции в 1905–1906 годах. Поэтому в 1906 году Департамент полиции потребовал, чтобы вместо поспешных арестов сначала добывались реальные доказательства вины подозреваемых.

В 1906 году комиссии, созданной для разработки проекта полицейской реформы, было поручено подготовить положение о согласованных действиях офицеров жандармерии и судебных чинов в процессе политического следствия. Однако это поручение выполнено не было (337).

Несмотря на ведомственные противоречия, политической полиции всё же удавалось добиваться согласия со стороны чинов судебных учреждений. Этому способствовало несколько обстоятельств. Стремление сделать карьеру побуждало последних добиваться репутации преданных власти служащих. Кроме того, власть избавлялась от неугодных ей судебных чиновников, увольняя их со службы под различными предлогами. По словам одного из высокопоставленных чиновников Департамента полиции, «их судьба зависела от мнения местного руководства политической полиции» (338). Поэтому судебные чиновники нередко допускали при вынесении приговоров грубые ошибки — преднамеренно или по неосторожности (339). Как правило, приговоры отличались значительной суровостью. По мнению даже чинов Министерства внутренних дел, на Кавказе за политические преступления выносились чрезвычайно суровые приговоры. Так, приговоры по делам о политических преступлениях, выносившиеся членом Тифлисской судебной палаты Богородским, отличались особой жестокостью даже на фоне общероссийской судебной статистики Российской империи (340).

Следует отметить, что во время допросов карьеристски настроенные представители прокуратуры нередко замечали, что обвиняемый находится в подавленном психологическом состоянии и от него можно добиться искреннего признания. Впоследствии такое признание могло быть использовано для вербовки обвиняемого в качестве «секретного сотрудника». В подобных случаях представитель прокуратуры сообщал об этом сотруднику политической полиции. Последний вступал в контакт с обвиняемым и начинал его «обрабатывать». После этого представитель прокуратуры либо полностью исключал из показаний, данных уже «секретным сотрудником», либо изымал из них те факты, которые могли повлечь для обвиняемого наказание. Подобные действия представителей прокуратуры подтверждаются воспоминаниями революционера Г. Чхеидзе:

«В ноябре 1908 года меня арестовали... Когда от меня ничего не удалось добиться, ко мне обратились по-старому: „Скажи правду — и сейчас же пойдёшь работать. Будешь получать жалованье втрое больше. Живи себе спокойно, и никто ничего не узнает“. Во время этого предложения присутствовал и прокурор» (341).

По словам бывшего начальника Департамента полиции Белецкого, «подобные действия превратились в систему, причём с разрешения самих министров внутренних дел» (342).

 

ГЛАВА VI

Тактика политической полиции в борьбе против революционного движения в 1902–1908 годах

§ 1. Тактическая линия политической полиции в 1902–1905 годах

 

В период революции 1905–1907 годов стратегическим направлением деятельности политической полиции в борьбе с террором революционеров фактически стало использование секретной агентуры. Однако тактика её применения прошла несколько этапов развития, как и террористическая тактика, использовавшаяся самими революционерами.

В 1902–1905 годах тактическая линия Особого (политического) отдела Департамента полиции в борьбе против революционных организаций заключалась в следующем.

Согласно положениям 1902–1903 годов, на «секретных сотрудников» отделений политического розыска и «охранки» возлагалась исключительно задача «освещения» деятельности революционных организаций. По требованию Департамента офицер «охранки» поручал своей агентуре изучить всю структуру революционных организаций, установить их партийные связи и выявить лиц, сочувствовавших этим организациям. Когда организация увеличивалась численно, агенты должны были побуждать её членов к активным выступлениям: организации демонстраций и забастовок, распространению нелегальной литературы, созданию типографий, ввозу оружия. Иными словами, следовало стимулировать такую революционную деятельность, которая могла повлечь за собой беспорядки, погромы казённых, учебных и других учреждений, повреждение зданий, столкновения демонстрантов с полицией, избиения и прочие подобные происшествия.

Наглядным примером этого из истории России является 9 января 1905 года, когда рабочие организации, созданные под покровительством Зубатова, организовали под руководством Гапона, агента Департамента полиции, манифестацию у царского дворца, закончившуюся кровопролитием. Посредством подобной деятельности политическая полиция добывала доказательства, необходимые для привлечения революционеров к судебной ответственности. При этом самому агенту запрещалось принимать активное участие в деятельности революционной организации (343). На практике этот запрет постоянно нарушался. Секретный агент не мог предоставить полную информацию, если члены организации ему не доверяли. А завоевать их доверие он мог лишь посредством распространения нелегальной литературы, участия в террористических актах, экспроприациях, доставке оружия и взрывчатых веществ, то есть активной революционной деятельности.

Как уже отмечалось выше, сотрудники «охранки» считали, что «без солидного сотрудника невозможно сделать карьеру» (344). Под «солидным сотрудником», естественно, подразумевался человек, занимавший руководящее положение в революционной организации. Поэтому руководивший агентом офицер в устной форме рекомендовал ему занять ведущую позицию в партийной иерархии, официально не сообщая об этом Департаменту полиции. Разумеется, Департамент полиции закрывал глаза на подобные случаи, когда они становились известны.

Как уже отмечалось, в 1902–1903 годах основное внимание уделялось организациям террористического характера. И кто, как не сам террорист, мог знать о подготовке законспирированного террористического акта? По прямому указанию начальника Особого отдела Департамента полиции И. Зубатова, Е. Азеф, в то время руководивший им, в 1902 году вступил в «Боевую организацию» социалистов-революционеров и занял в ней руководящее положение (345). Кроме того, разработчики тактики политической полиции рассчитывали, что террор, а вместе с ним и обильно проливавшаяся кровь во время подобных акций, вызовут у простых граждан отрицательное отношение к революционному движению и самим революционерам.

Создание этой тактической линии связывают с именем И. Зубатова, который открыто заявлял революционерам: «Мы вызываем вас на террор и раздавим вас!» (346). Он позволял революционным организациям расти и «созревать», после чего арестовывал их участников. Зубатов полагал, что с помощью агентуры удастся установить контроль над террористическими организациями, однако на практике всё оказалось иначе.

После ухода Зубатова из политической полиции чиновники Департамента полиции по субъективным и объективным причинам не смогли выработать эффективную тактику использования агентуры в борьбе против постепенно усиливавшегося в стране революционного движения. В результате требование Департамента полиции использовать агентуру исключительно для сбора информации приводило к тому, что агент нередко самовольно, без указания руководителя и даже неожиданно для него, выдвигался на более высокое положение. Стремление добыть необходимую руководителю информацию вынуждало агента проявлять активность, что повышало его авторитет и влияние среди единомышленников. Вместе с тем он скрывал от руководителя часть информации, поскольку должен был сообщить ему источник её получения, тем самым раскрыв своё действительное положение в партийной иерархии.

Именно таким агентом был Азеф, под руководством которого «Боевая организация» социалистов-революционеров 15 июля 1904 года смогла убить самого министра внутренних дел Плеве. Убийство Плеве вызвало большое оживление в обществе империи. Оно получило положительный отклик даже среди тех, кто отвергал террор как средство борьбы с властью. Вскоре новым министром внутренних дел был назначен Святополк-Мирский, смягчивший репрессивную политику в отношении революционеров. Это в ещё большей степени способствовало тому, что другие политические партии также сделали ставку на террор как на главное средство революционной борьбы.

В воспоминаниях одного из грузинских революционеров — социал-демократа — отмечается: «С 1903 года и до конца 1905 года террор превратился в обычное явление. Особенно в 1905 году: против каждого, кто хотя бы немного препятствовал революционному движению, все революционные партии прибегали к террору, террористических актов было много. Никто не спрашивал разрешения у комитета, и если убеждались, что кто-либо является предателем, долго не расследовали его дело, а расправлялись с ним самостоятельно. Такой массовый террор продолжался почти до 1909 года» (347).

В годы революции красные отряды, создававшиеся революционными организациями, по существу представляли собой террористические организации, поскольку в борьбе против власти они главным образом использовали методы и приёмы террористической борьбы. Красные отряды не могли противостоять регулярным частям армии, поэтому нападали на тех представителей власти, которые были наиболее уязвимы, — прежде всего на нижних чинов армии, полиции и «охранки», чиновников правительственных учреждений, сельских старшин, судебных следователей и других лиц.

Террор осуществлялся по принципу: «Ударь и беги». Ударь по слабому, беззащитному, а не по сильному. Как следует из анализа террористических актов, совершённых грузинскими социал-демократами и социалистами-федералистами, они были далеки от характерной для членов «Боевой организации» социалистов-революционеров готовности к самопожертвованию. Действительно, при изготовлении взрывчатых веществ, снаряжении бомб и обращении с ними нападавшие нередко погибали. Однако террористы «Боевой организации» сознательно шли на смертельный риск. Так, член «Боевой организации» социалистов-революционеров Каляев намеренно бросил бомбу в экипаж великого князя Сергея Александровича с очень близкого расстояния, чтобы тот не смог уцелеть при взрыве. При этом Каляев осознавал, что сам может погибнуть (348).

По мнению тогдашних властей Кавказа, «в Грузии социалисты-революционеры и социалисты-федералисты создали боевые отряды, состоящие из людей, скрывающихся от властей, отчаянных и готовых на всё, которые выполняют задания по убийству представителей администрации. Цель обеих организаций одна и та же — борьба против существующего режима посредством террора» (349).

Грузинские социал-демократы не уступали им, а порой и превосходили их. Последние, помимо того что с помощью террора стремились «пробудить в народных массах интерес к внутренней политике, чтобы народ создавал вооружённые группы против своих непосредственных угнетателей», считали, что отдельные вооружённые выступления народа постепенно сольются во всеобщее народное восстание (350).

Н. Жордания следующим образом характеризовал деятельность социал-демократов в 1905 году: «Они использовали террор как средство самообороны и сеяния паники среди полицейских сил. В соответствии с такими взглядами Тифлисский комитет организовывал террористические нападения на жандармов, наиболее преданных полиции сотрудников и агентов „охранки“. Это принесло ожидаемые результаты: весь правительственный аппарат оказался парализован, в „охранке“ воцарились страх и ужас. Каждый думал о собственном спасении. Хозяином улиц стал социал-демократический комитет… Полиция исчезла с улиц» (351). Уже 25 ноября 1905 года начальник Тифлисской «охранки» писал управляющему полицией Кавказа: «Ввиду того, что улицы Тифлиса находятся в руках организации социал-демократов-меньшевиков, полицейская власть фактически уничтожена. Социал-демократические милиционеры начали преследовать филёров, а отделение „охранки“ находится под угрозой разгрома. Поэтому я снял всякое наблюдение за террористами» (352).

Террор настолько запугал чинов местных органов политической полиции, работавших на Кавказе, что многие из них оставили службу или просили перевести их в любой другой регион империи, за исключением Кавказа. Сам начальник агентурного отделения Тифлисской «охранки» Р. Рожанов в 1905–1906 годах подал рапорт с просьбой перевести его на службу, не связанную с политическим розыском, — «поскольку работа до крайности расстроила его нервы» (353). По мнению самого высшего руководства, «одним из методов текущей революционной борьбы является террор против должностных лиц, преследующий цель устранить наиболее деятельных чиновников, преследующих революционеров, и дезорганизовать деятельность органов власти. К сожалению, нельзя не отметить, что указанная система принесла революционерам положительные результаты» (354). По данным местных органов политической полиции, в 1907 году на Кавказе «на террористической почве» произошло 3060 убийств и случаев ограбления. Среди них — 689 убийств и покушений на убийство. В ходе этих нападений террористического характера террористы убили 183 и ранили 90 должностных лиц (355).

Следует отметить и то обстоятельство, что местные комитеты революционных партий занимали более решительную позицию в отношении террора, чем центральные органы. Даже в тех случаях, когда центральные комитеты революционных партий принимали решения хотя бы временно приостановить террор, местные комитеты своими действиями шли вразрез с принятыми постановлениями (356). Это было обусловлено несколькими причинами.

По заключению Н. Жордания, в то время «орудием всей ... работы были деньги. Какой командир или группа где-нибудь добывали деньги, тот собирал вокруг себя рабочих и становился лидером. В этом отношении самым богатым оказался Ленин. Его агенты (Сталин и другие) совершали экспроприации… Они завладели деньгами, похищенными из кассы в Квирила» (357). Для добывания денег все революционные партии, действовавшие на Кавказе, прибегали к экспроприациям. Путём вооружённых нападений они грабили государственные и частные учреждения, а также частных лиц. Среди различных форм террористического насилия именно экспроприации в наибольшей степени сближают террористов с уголовными преступниками. Между ними существует несколько сходств: во-первых, обе категории сознательно нарушают действующие законы; во-вторых, используют практически одинаковые способы совершения преступлений; в-третьих, террористы нередко осуществляют экспроприации с привлечением уголовных преступников и зачастую присваивают себе значительную часть захваченных денег (358).

Во многих случаях ограбление невиновных людей, похищение людей с целью вымогательства денег — например, в 1906 году террористы-меньшевики с этой целью похитили в Батуми пользовавшегося общественным уважением врача, а затем убили его — привели к падению популярности революционных партий среди населения (359). Соответственно, сократилось и число сочувствовавших революции. Их репутация пострадала и за рубежом. Так, при попытке обменять в Швейцарии крупные купюры на сумму 250 000 рублей, захваченные социал-демократами в Тифлисе на Эриванской площади под руководством «легендарного» большевика-экспроприатора Камо (Тер-Петросяна), был арестован известный большевик Литвинов. По словам Н. Жордания, «по всей Европе разнеслась молва, что русские социал-демократы — бандиты, грабители и тому подобное. Интернационал был встревожен: зачем нам нужны такие люди?» (360). По этой и другим причинам (одной из них было также изменение тактики политической полиции в использовании агентуры, о чём мы поговорим далее) в 1907 году сначала Центральный комитет социалистов-революционеров, а затем социал-демократы и социалисты-федералисты приняли решение отказаться от организации экспроприаций. Однако, по словам большевика-революционера К. Цинцадзе, они всё же продолжали совершать «эксы»: «поскольку большевики считали, что государственные „эксы“, а иногда и террористические акты являются частью партизанской войны, которая вносит определённую дезорганизацию в правительственный механизм… Необходимо, чтобы партия взяла это дело в свои руки, руководила им, придала ему благородный характер, заложила идейную основу „эксов“» (361).

Н. Жордания в своих воспоминаниях по этому поводу отмечает, что, поскольку большевики продолжали совершать «эксы», Плеханов возлагал на него надежды как на сторонника исключения экспроприаторов из партии. Однако, по его же словам: «Я не мог обещать… Если мы избавимся от обеих этих категорий, кто же тогда останется в партии?» (362). Его беспокоил не уход членов из партии, а совсем другое. В тех же воспоминаниях упомянутого выше революционера К. Цинцадзе читаем: «После окончания объединительного съезда, на котором благодаря меньшевикам экспроприации были осуждены, я спросил товарища Банусиана: можно ли теперь устраивать „эксы“, что говорит об этом Ной Жордания… Он ответил мне дословно следующее: хотя съезд официально и отверг их, но неофициально предоставил местным организациям решать, где возможно устраивать „эксы“. Ной Жордания также придерживается этого мнения и согласен с продолжением нашей работы» (363). И они действительно продолжали «работу»: после запрета экспроприаций меньшевики несколько раз пытались устраивать «эксы» и в результате «экса», совершённого на Телавском шоссе, захватили 6 тысяч рублей. Однако меньшевистской организации досталась лишь очень небольшая часть, поскольку большую часть денег разделили между собой непосредственные участники операции. Во время же нападения на почтовый поезд близ Харагаули «погибли меньшевики-„эксисты“, а уцелевший нападавший не передал организации ничего из похищенных денег и сам скрылся за границей» (364). Большевикам же, по воспоминаниям современника, удалось провести несколько успешных «эксов» и передать экспроприированные деньги партии (365).

В 1905–1906 годах революционные организации, действовавшие в Российской империи, вели активную деятельность, участились и террористические акты. Соответственно, отпала необходимость побуждать членов организаций к активным действиям посредством секретных сотрудников. Демонстрации и столкновения с полицией превратились в повседневное явление. Одно лишь «освещение» деятельности революционных организаций с последующей их «ликвидацией» на фоне массового террора уже не давало результатов. На месте уничтоженных организаций возникали новые, в которых секретных сотрудников уже не было. Анализ состава агентуры Тифлисской «охранки» показывает, что в 1905–1906 годах большинство её представителей были рядовыми членами революционных организаций либо составляли вспомогательную агентуру и не могли получить полной картины деятельности организации. В случае её разгрома они, даже если их не арестовывали, в отличие от лиц, занимавших руководящие должности, уже не могли предоставлять информацию до тех пор, пока не восстанавливали связи с однопартийцами, либо вообще теряли партийные контакты.

В эти же годы выявился и другой недостаток, характерный для использования агентуры. Как отмечалось выше, управление агентами через единственного руководителя приводило к тому, что они оставались бесконтрольными. Секретный сотрудник не только активно участвовал в деятельности революционной организации и, с точки зрения революционеров, занимался «провокацией», то есть передавал информацию «охранке», но и пользовался доверием руководителя и отсутствием контроля, искусственно создавая преступления ради получения денежного вознаграждения за раскрытие революционных акций. Именно это, по мнению чинов политической полиции, и являлось «провокацией». Вновь назначенный директор Департамента полиции Трусевич 10 марта 1907 года направил отделениям «охранки» письмо, в котором указывалось: «В Департамент полиции поступили сведения об активном участии секретных сотрудников в такой революционной деятельности, как экспроприации… Сотрудники не должны заниматься так называемым „провокаторством“, то есть сами создавать тайные общества и возлагать ответственность за их организацию на других лиц, играющих в этом деле второстепенную роль» (366).

Трусевич попытался в определённой степени навести порядок в деятельности политической полиции, однако именно теми методами, которые он стремился запретить, политическая полиция и осуществляла свою оперативную деятельность. В частности: во-первых, если революционера не могли арестовать из-за отсутствия доказательств, агент по поручению руководителя подбрасывал ему или «подкладывал» прокламации, нелегальную литературу, оружие. Такие вещественные доказательства офицеры «охранки» хранили без регистрации и при необходимости передавали агенту. Во-вторых, агент не мог завоевать авторитет, если не создавал революционные кружки или не принимал участия в террористических актах. В-третьих, в случае обнаружения организации, искусственно созданной агентом, либо «подброшенных» вещественных доказательств офицеры политической полиции вымогали деньги у состоятельных арестованных и отпускали их. Естественно, что нередко и сами секретные сотрудники по собственной инициативе, ради получения денежного вознаграждения, создавали организации, собирали людей, приобретали оружие, оборудовали типографии, а затем передавали их в руки «охранки» (367). В июле 1908 года Особый отдел Департамента полиции сообщал Тифлисскому отделению «охранки», что «заведующему нефтяным складом Алтиеву агент-сотрудник, работавший у него управляющим делами, подбросил бомбы, чтобы получить денежное вознаграждение за их обнаружение» (368). По словам высокопоставленного офицера жандармерии, в 1905–1906 годах вознаграждения выплачивались в зависимости от числа раскрытых типографий, поэтому в одном небольшом городе за год было «обнаружено» девять типографий — «на зависть конкурентам» (369).

 

§ 2. Тактическая линия политической полиции в 1906 году

 

С 1906 года Департамент полиции начал проводить новую тактическую линию в использовании секретных сотрудников в борьбе против революционного движения. Она связана с именем начальника Петербургской «охранки» генерала Герасимова. Ученик Зубатова, выдвинувшийся благодаря собственным способностям и ставший его достойным преемником, он развил методы и приёмы политического розыска, разработанные Зубатовым. Само собой разумеется, что для такой деятельности у него должен был быть достаточно влиятельный покровитель и сторонник в правящих кругах. Таким покровителем был Столыпин — один из наиболее влиятельных государственных деятелей в истории царской России. С именем Столыпина связано не только начало осуществления весьма интересного плана перевода России на капиталистические рельсы, но и забота о совершенствовании деятельности политической полиции. Он считал, что достичь цели одними лишь уступками или силовыми методами невозможно. По мнению Столыпина, которое он высказал в беседе с кавказским наместником во время встречи в Петербурге в 1907 году, «политический розыск является самым сильным средством борьбы с революционным движением». Он хорошо понимал, что окончательное подавление революции невозможно без тактики использования «правильно поставленной и организованной агентуры». Именно с его именем связано введение упомянутого выше нового Положения об отделениях «охранки» 1907 года, а также инструкций № 120 «Об организации и ведении внутренней агентуры» и № 140 о наружном (филёрском) наблюдении. Столыпин считал необходимым проведение комплекса мероприятий. В одном из циркуляров, направленных в этот период за его подписью, содержались следующие указания: «Местные власти должны прежде всего принять меры к скорейшему устранению экономических причин, на которых основывается агитация революционеров, и… направить большее внимание агентуры на борьбу с особенно вредными революционерами, устранение которых является первоочередной задачей чинов полиции и жандармерии. Следует правильно выбрать время их ареста, а именно получить от агентуры достаточные сведения, чтобы собрать необходимые формальные доказательства для их ареста» (370).

Начиная с 1906 года революционные организации, в которых имелись «солидные сотрудники», уже не ликвидировали; напротив, их оберегали от провалов. Общей полиции и губернским жандармским управлениям было предписано никого не арестовывать и не проводить никаких обысков без ведома начальника отделения «охранки». Причина заключалась в необходимости не допустить срыва оперативной деятельности отделения «охранки» вследствие ареста секретного сотрудника или связанных с ним лиц. Дело в том, что была внедрена, точнее, вновь предана огласке идея, разработанная Зубатовым, но после его увольнения со службы преданная забвению: контролировать и направлять деятельность революционных организаций посредством агентуры.

С этого времени отделения «охранки» ликвидировали революционные организации, в которых имелся «хороший» агент, лишь в тех случаях, когда становилось неизбежным совершение террористического акта или иного преступления, которое, по мнению офицеров «охранки», было нежелательным в данный момент и которое невозможно было предотвратить без ареста революционеров. При этом секретным сотрудникам предлагалось заранее сообщать тем членам революционной организации, которых предполагалось арестовать, о том, какие вещественные доказательства могут быть у них обнаружены. Дело в том, что поспешные аресты террористов и революционеров в целом в 1905–1906 годах, нередко производившиеся на основании непроверенных сведений и без вещественных доказательств, отрицательно сказались на результативности работы «охранки». В обзоре местных органов политического розыска в Батуми, посвящённом революционному движению того периода, говорилось: «Сегодня арестовывают агитатора, завтра его освобождают. Борьба органов розыска с революционным движением, по разъяснениям прокуратуры и следственных органов, оказывается бесцельной. Мы должны были доказать тому или иному лицу, что оно хранило нелегальную литературу с целью её распространения. Однако необходимых материалов для этого у нас не имелось, и виновный избегал судебного преследования… Революционеры хорошо изучили новое уголовное законодательство, и против них невозможно выдвинуть никакого обвинения» (371).

Соответственно, революционеры также хорошо соблюдали конспирацию. Вот что писал начальник Московской «охранки» генерал Заварзин об организации конспирации в большевистской партии: «В этой партии членов привлекают к работе только в связи с тем или иным конкретным делом. Пользуются псевдонимами, избегают частых встреч, стараются не хранить документы, которые полиция могла бы использовать против них. Принимаются различные меры для выявления слежки филёров. Обнаружив такую слежку, они выставляют условные знаки для предупреждения — лампу, цветочный горшок либо меняют их местоположение. Руководство партии постоянно находится за границей. Если проваливается какая-либо местная организация, это не нарушает деятельность партии в целом. По соображениям конспирации они почти всегда отказываются давать показания. Конспирация, которой придерживаются разоблачённые большевики, представляет собой весьма поучительный пример» (372). Эту мысль подтверждают и воспоминания известной большевички Е. Стасовой о другом известном большевике В. Менжинском: «Это был образованный марксист, хороший пропагандист и умелый конспиратор. Какие качества должен был воспитывать в себе партийный работник? Прежде всего — пунктуальность. Иногда нам приходилось встречаться на улице, на каком-нибудь углу, и здесь требовалась точность. Если вы опоздали, товарищу приходится ждать. Этим он привлекает к себе внимание городового, шпика, дворника, поэтому необходимо встречаться минута в минуту, а затем продолжать путь. Тогда ваша встреча останется незамеченной. „Явки“ на квартирах часто устраивались у врачей и адвокатов. Часы приёма у них определены. Следовательно, нужно было вовремя приходить и уходить. Необходимы также наблюдательность и внимание к окружающим. Эти качества мы вырабатывали следующим образом: я входила в комнату, а товарищ говорил мне: быстро повернись и скажи, что ты увидела, когда вошла» (373).

Е. Стасова, говоря о процессе допросов, отмечает, что во время допроса «охранники» усаживали их напротив источника света и наблюдали за выражением лица. Поэтому: «Мы должны были держаться так, чтобы игра глаз не выдавала наших мыслей и чувств». Читая приведённые выше цитаты, можно подумать, что речь идёт об агентах спецслужбы могущественного государства. Следует сказать, что всё это было практическим воплощением требований В. Ленина. По его словам, «борьба против политической полиции требует особых качеств, требует революционеров-профессионалов» (374).

Используя эти и другие приёмы и методы конспирации, революционеры оказывали политической полиции достойное сопротивление. Кстати, этот опыт пригодился большевикам при строительстве советского государства. С 1919 года В. Менжинский работал в ЧК. Вместе с Ф. Дзержинским он разработал структуру ЧК, усовершенствовал методы борьбы с подрывной деятельностью спецслужб иностранных государств, а под его руководством в Москве и Петрограде были выявлены и ликвидированы белогвардейские организации — «Национальный центр» и «Тактический центр». Упомянутый выше большевик, террорист-экспроприатор К. Цинцадзе в 1920-х годах был начальником ЧК Советской Социалистической Грузии.

Таким образом, борьба политической полиции против революционеров в 1905–1906 годах, безусловно, не была успешной. Безнаказанность активных революционеров и террористов вызвала ответную реакцию со стороны силовых структур — общей полиции и армии: арестованных революционеров убивали под предлогом якобы имевшихся попыток побега из-под стражи. Начался белый террор.

Для достижения этой цели отделения «охранки» использовали черносотенные организации, созданные в 1901–1902 годах с благословения Зубатова почти во всех крупных городах империи. В Грузии, в частности в Тифлисе, в черносотенных организациях состояло от 1500 до 2000 человек, преимущественно русских. Революционер В. Цабадзе в своих воспоминаниях отмечал, что «подавляющее большинство русских рабочих было проникнуто националистическими настроениями. Здесь они чувствовали себя представителями господствующей нации, поэтому сблизиться с ними было трудно как в политическом, так и в конспиративном отношении» (375). Именно русские входили в состав боевых отрядов, созданных при черносотенных организациях Тифлиса. Наумов, Молчанов, Пиоришкин — вот краткий список черносотенных террористов. Они лишили жизни значительное число революционеров. От руки Молчанова погиб отец упомянутых выше социалистов-революционеров Александра и Марии Худадовых, также революционер и старый народник (375). Они сотрудничали с «охранкой» и, пользуясь её покровительством, физически уничтожали тех революционеров, которых «охранка» по различным причинам не могла арестовать. По указаниям чинов политической полиции агенты начали подстрекать членов других революционных партий к действиям против представителей «собственной» партии. В делах Тифлисской «охранки» имеется агентурное сообщение, в котором говорится, что «в Тифлисе грузины создали под руководством некой дамы группу, решившую осуществить террор против влиятельных армян». В другом сообщении сказано: «Армяне узнали об этом и, в свою очередь, создали отряд для осуществления террора против влиятельных грузин» (377). Вероятно, распространение этой информации и доведение её до сведения армян, исходя из новой тактики политической полиции, не обошлось без участия агентуры «охранки».

В те времена большой резонанс вызвал случай в Москве, когда член черносотенной организации подстрекнул и использовал революционно настроенного молодого человека для убийства Илиоса — редактора газеты «Московские ведомости», нежелательной для властей, а также депутата Государственной думы. Истоки этого убийства лежали в интригах, происходивших в высших эшелонах власти и политической полиции. В начале 1907 года некоторые высокопоставленные придворные чиновники захотели убить занимавшего в тот момент нежелательное для них положение министра финансов Витте. По заданию политической полиции Казанцев, член действовавшего в Петербурге «Союза русского народа», познакомился с неким Фёдоровым, желавшим вести «активную» революционную деятельность, и предложил ему организовать покушение на Витте. Казанцев убедил его, что сам является членом партии социалистов-революционеров-максималистов. Однако до покушения на Витте он подстрекнул Фёдорова — якобы для приобретения «практического опыта» и более уверенного владения оружием — напасть на Илиоса, поскольку тот был черносотенцем и врагом революционеров. Казанцев разработал детали убийства, а исполнение поручил Фёдорову. Лишь через неделю после совершения преступления, выяснив, кем был Илиос, Фёдоров понял, с какой целью его использовали стоявшие за черносотенцами чины политической полиции (378).

Начало белого террора со стороны «охранников» не осталось незамеченным революционерами. В 1908 году начальник Тифлисской «охранки» сообщал тифлисскому военному губернатору, что «в прошлом году члены рабочей организации решили прибегнуть к террору против чинов полиции и „охранки“. В отношении „охранки“ это выразилось в слежке за сотрудниками отделения и указании их террористам. Особенно отличился в этом деле торговец газетами, работавший на Ольгинской улице. Он приобрёл в этом деле значительный опыт» (379). В том же письме говорится, что супруга социал-демократа Михи Чодришвили Мелано занималась слежкой за сотрудниками отделения и указывала на них террористам.

 

§ 3. Методы и приёмы осуществления красного террора

 

Представление о методах и приёмах, применявшихся революционерами при совершении террористических актов, даёт анализ деятельности «Боевой организации» социалистов-революционеров. Её члены в ходе революции 1905–1907 годов совершили множество террористических актов. Они усовершенствовали и развили «технику» осуществления террора. По словам одного из руководителей организации Б. Савинкова: «Работа террориста заключается не только в том, чтобы выйти на улицу с бомбой в руках, но и в том, что террористу приходится жить жизнью обычного человека и заниматься очень трудным, неприятным делом — систематическим наблюдением» (380).

Члены «Боевой организации», переодеваясь в мелких торговцев и извозчиков, следили за маршрутами передвижения будущих жертв. Они пытались установить, какими путями передвигается лицо, намеченное для совершения террористического акта, и в каком месте можно было бы успешно на него напасть. При подготовке террористического акта против генерала Трепова член «Боевой организации» Иванов целый год — с осени 1905-го до осени 1906 года — работал извозчиком (381). Такой способ наблюдения революционеры называли «наружным наблюдением». Наряду с ним в «Боевой организации» зародился и «внутренний розыск». Б. Савинков объяснял приём Т. Леонтьевой в организацию (Леонтьева была не вполне психически здорова), с одной стороны, её «преданностью революции и готовностью принести себя в жертву ради неё», а с другой — тем, что «дочь вице-губернатора Якутии, с матерью-аристократкой и благодаря матери связанная с богатыми и высокопоставленными кругами Петербурга, она давала нам возможность иметь хороший источник информации для получения сведений о министрах и великих князьях» (382).

В 1905 году политическая полиция раскрыла упомянутый выше метод «Боевой организации» — наружное наблюдение посредством извозчиков и мелких торговцев — и приняла соответствующие контрмеры (383). Азев же под руководством Герасимова полностью дезорганизовал её деятельность. Здесь мы не будем останавливаться на механизме этой дезорганизации, хотя сам по себе он весьма интересен и позволяет лучше понять новую тактическую линию Департамента полиции. Отметим лишь, что Азеву удалось различными способами убедить соратников в бессмысленности продолжения террористической борьбы. Например, когда готовилось нападение на высокопоставленного представителя власти, Азев сознательно сообщал им ложный маршрут. Террористы, и без того физически и психологически истощённые безуспешными попытками установить маршрут передвижения намеченной цели, неожиданно замечали филёров. Генерал Герасимов, по указанию Азева, направлял их для наблюдения за террористами. При этом он приказывал им сделать так, чтобы террористы заметили наблюдателей. Естественно, нервное напряжение давало о себе знать, и террористы спасались бегством. Они бросали без присмотра экипажи и конспиративные квартиры (384).

Преимущество применения такой тактики заключалось также в том, что, хотя членов террористической организации не арестовывали и часть из них продолжала самостоятельно осуществлять террористическую деятельность (их «воспитатели» — революционные аристократы, например Б. Савинков, внушали террористам мысль о том, что «долг террориста — постоянно находиться в состоянии террора»), во-первых, эти террористические акты не имели «центрального значения», а во-вторых, такая тактика позволяла сохранить «агента центрального значения». Примечательно, что, когда просочилась информация о сотрудничестве Азева с полицией, Герасимов пожертвовал другим агентом среди социалистов-революционеров — неким Татаровым. Членам партии сообщили о предательстве этого человека и тем самым убедили их, что Азев не имел никакого отношения к передаче информации полиции. Организацию убийства Татарова как разоблачённого агента Центральный комитет социалистов-революционеров поручил самому Азеву (385)!!!

В результате применения подобной тактики политической полиции в 1906 году «Боевая организация», действовавшая под руководством Азева и Савинкова, прекратила существование. Хотя политической полиции удалось сохранить Азева, вскоре при Центральном комитете социалистов-революционеров была создана новая «Боевая организация». Её руководство критически оценило опыт прежней организации и разработало новые методы осуществления террора. Вот как описывает их один из членов организации: «Организация вела розыск (то есть собирала информацию о жертве) по двум направлениям. „Наружный розыск“ — наблюдение на улице с помощью посыльных и филёров — сохранился, однако на первый план выдвинулся „внутренний розыск“. В обществе и партии разыскивали людей, которые могли дать какие-либо указания или сведения об упомянутом лице (жертве), а наружное наблюдение проверяло полученные от них данные» (386).

В этот период социал-демократы также достаточно успешно использовали подобные приёмы, однако главным образом при проведении экспроприаций или похищении людей. 3 октября 1905 года В. Ленин в статье «Задачи отрядов революционной армии» давал конкретные указания по организации деятельности такого отряда (387). Он отмечал, что члены отряда должны были разработать методы и приёмы ведения вооружённой борьбы против власти. Характеризуя средства, методы и приёмы уличной борьбы, Ленин указывал в статье, что члены отряда должны немедленно приступить к вооружённым нападениям, пусть даже к «беспорядочному, неподготовленному мелкому террору». При этом вооружённые нападения необходимо было разделить на две стадии — подготовительную и непосредственную (боевую) операцию. В подготовительный период Ленин требовал наряду с приобретением всех видов оружия «вести разведывательную работу: в тюрьмах, полицейских частях, государственных учреждениях». Иными словами, следовало внедрять туда доверенных лиц и устанавливать связи с теми сотрудниками этих учреждений, которые могли быть полезны в том или ином деле (388). Упомянутое выше похищение в Батуми врача террористами-меньшевиками с целью вымогательства денег было организовано именно по такому плану. В больницу, где работал врач, устроился помощником больничного надзирателя член социал-демократической партии, который и организовал похищение (389).

С октября 1909 года под псевдонимом «Случайный» Дмитрий Софромисович Джаши начал сотрудничать с политической полицией в качестве агента среди социалистов-федералистов (390). Учитывая интерес к этой личности в связи с убийством Ильи Чавчавадзе, мы постараемся привести о нём несколько больше сведений. Здесь же хотим отметить, что обвинение политической полиции в убийстве Ильи Чавчавадзе на том основании, что Джаши якобы был агентом «охранки», является ошибочным, поскольку до 1909 года никаких сведений о его контактах с «охранкой» такого рода не имеется.

Согласно сведениям, содержащимся в делах «охранки», в 1904 году Джаши был арестован за участие в демонстрации и провёл в тюрьме четыре недели. Он вёл активную революционную деятельность: участвовал в антиправительственных собраниях рабочих, распространял воззвания, собирал пожертвования для военной кассы Российской социал-демократической партии, получал от чиновника губернского управления, некоего Е. Ткемаладзе, копии компрометирующих власть документов и под псевдонимом «Здешний» публиковал их в нелегальной газете «Листок борьбы пролетариата» (391). Человек с таким характерным для идейного социал-демократа поведением с 1905 года становится членом партии социалистов-федералистов. В тот же период он работал в газете «Иверия». В характеристике, составленной на него в делах «охранки», прямо указано: «Дмитрий Софромисович Джаши — сотрудник газеты „Иверия“» (392).

Следует отметить, что в воспоминаниях современников Джаши представлен как друг Александра Оболадзе, руководителя военной организации социал-демократов-большевиков в 1906 году. Сам Оболадзе характеризовал себя следующим образом: «Без преувеличения скажу, что никто на Кавказе не совершил столько террористических актов, сколько выпало на мою долю» (393). Таким образом, возможно, Джаши был внедрён именно большевиками в, по выражению социал-демократов, «буржуазную партию социалистов-федералистов». В целом же личность Джаши вполне вписывается в схему приёма, использовавшегося социал-демократами в 1905–1907 годах для совершения террористических актов и экспроприаций: внедрения доверенных лиц в лагерь противника.

Косвенно обоснованность этой мысли подтверждают имеющиеся сведения о Н. Ф. Ильяшенко, следователе по делу об убийстве Ильи Чавчавадзе. По свидетельствам современников, после расследования убийства Ильи он «стал лучшим другом Джаши» (394). В 1921 году, сразу после прихода большевиков, Н. Ф. Ильяшенко распоряжением, подписанным А. Назаретяном — народным комиссаром юстиции, был назначен «управляющим делами Ревкома Южно-Осетинской области» (395). Естественно, возникают вопросы: во-первых, что могло связывать следователя по особо важным делам Ильяшенко с революционером Джаши? И, во-вторых, почему Ильяшенко, чиновник царской власти, сохранил в период меньшевистского правления достаточно высокий пост судебного служащего (он был членом Тифлисского окружного суда и ревизионной комиссии Тифлисской гражданской милиции), а большевики направили его на работу в Ревком Цхинвали? Если учесть, что Ильяшенко расследовал дело о ранении Н. Хизанашвили (Урбнели) — ближайшего друга Ильи, известного этнографа и юриста, — и провёл расследование ненадлежащим образом, вследствие чего вскоре последовало второе успешное покушение террористов на Н. Хизанашвили, то, полагаем, ответ следует искать в тактике большевиков, заключавшейся в установлении связей с лицами, работавшими в государственных структурах (396). Кстати, одна из версий убийства Н. Хизанашвили, распространённых среди современников, возлагала вину на социал-демократов. Согласно другой версии, Н. Хизанашвили был убит по причине семейных разногласий по заказу его зятя Н. Мачабели. Убийцей же был террорист-социалист-федералист Корнели Касрадзе (397). Эта версия подтверждается материалами Тифлисского губернского жандармского управления, в которых объясняется и мотив убийства: Н. Мачабели, член «Тифлисской военной организации партии социалистов-революционеров», был безумно влюблён в К. Касрадзе и заставил своего возлюбленного убить Н. Хизанашвили (398). Примечательно, что, как мы уже отмечали выше, в деле партии социалистов-федералистов в списке членов партии одновременно фигурируют Д. Джаши и К. Касрадзе (399).

Приведённые выше руководящие указания Ленина распространялись также в виде прокламаций. Например, в прокламации военной организации Московского комитета социал-демократической партии «Советы восставшим рабочим» мы читаем те же рекомендации, которые Ленин предлагал в упомянутой выше статье членам боевых отрядов своих однопартийцев (400). В ней Ленин достаточно подробно рассматривал приёмы ведения партизанской борьбы на городских улицах. Речь шла о необходимости детально изучить город, знать входы и выходы из домов, проходные дворы, создавать боевые отряды из двух-трёх человек, избегать вооружённых столкновений с солдатами, совершать нападения только на слабого противника, в целях приобретения практического опыта устраивать постоянные избиения членов черносотенных организаций, разрабатывать опознавательные знаки, позволяющие узнавать друг друга в темноте, и так далее (401). Кстати, партизанская борьба в городах, которую в 1960–1980-х годах вели левые террористы в странах Латинской Америки и которая получила название «городская герилья», по своим методам и приёмам представляет собой использование и развитие террористических методов и приёмов, применявшихся русскими революционерами, в частности теми же большевиками. Приёмы вербовки революционно настроенной молодёжи в террористы и её психологической обработки также практически идентичны. Что неудивительно: их консультантами были эмиссары советских спецслужб. Последние же «воспитывались» на примерах террористического прошлого первых сотрудников ЧК — большевиков и социалистов-революционеров-максималистов (левых эсеров). Развитие методов и приёмов, заимствованных ими у политической полиции царской России, и сочетание этих методов с собственным опытом конспирации превратили спецслужбы СССР, преемника ЧК, в одну из сильнейших спецслужб мира. Впрочем, бывшие сотрудники КГБ, вероятно, найдут немало общего с тем, что мы рассматриваем в ходе анализа деятельности отделений «охранки».

Наряду со сходством используемых средств и терминологии политическая полиция и террористические организации имели и общий недостаток. Подобно тому как органы политической полиции не могли контролировать секретных сотрудников и проявляли по отношению к ним чрезмерное доверие, террористические организации также не контролировали своих членов под предлогом соблюдения конспирации, точнее, не имели времени и возможностей для их проверки.

После разоблачения Азева — руководителя «Боевой организации» в 1904–1906 годах, организатора убийств Плеве и великого князя Сергея Михайловича — социалисты-революционеры создали специальную так называемую «Судебно-следственную комиссию по делу Азефа». Эта комиссия проанализировала деятельность «Боевой организации» и пришла к выводу, что чрезмерное значение, придававшееся проведению «центрального террора», на который партия тратила огромные средства (например, во Франции социалисты-революционеры получили от военного атташе Японии 100 000 тысяч франков, значительную часть которых передали «Боевой организации» (402)) и направляла свои лучшие силы, привело к созданию организации, обособленной от партийного контроля (403). И не только к её созданию. Савинков, претендовавший на «сверхчеловечность», агент Департамента полиции Азев, психически больные Т. Леонтьева, Д. Бриллиант и другие, сосредоточившиеся в этой организации, смогли легко реализовать собственные устремления. Как ни удивительно, именно под руководством Азева «Боевая организация» нанесла самые жестокие удары по власти. В руках Азева она превратилась в послушное орудие, поскольку он отбирал её членов по принципу того, насколько они готовы были ему подчиняться и должны ли были быть искренними революционерами. Это было необходимо ему для того, чтобы в организацию не проник агент полиции, деятельность которой Департамент не смог бы контролировать.

Революционные организации, со своей стороны, пытались собирать сведения о деятельности политической полиции теми же методами, которые использовала «охранка». Нередко и сами чины «охранки» по различным причинам соглашались сотрудничать с революционерами. В 1906 году сотрудник Тифлисской «охранки» под кличкой «Блуза» сообщал своему руководителю, что «участковый надзиратель десятого полицейского участка всем говорит, будто я сотрудничаю с отделением „охранки“ и передаю сведения начальнику отделения» (404). Как впоследствии выяснил начальник отделения «охранки», причина поведения упомянутого полицейского чиновника была весьма прозаичной: он несколько лет служил на одном месте, но его не повышали в должности (405).

Сам чиновник Тифлисского охранного отделения В. Тироев, как установил в 1908 году начальник отделения, сотрудничал с революционерами. Он передавал им сведения о деятельности «охранки». Ранее он даже был арестован общей полицией в связи с делом об экспроприации большевиками 250 000 рублей на Эриванской площади (406).

После того как бывший директор Департамента полиции Лопухин в беседе с редактором революционного журнала «Былое» Вл. Бурцевым узнал, что убийство Плеве было организовано Азефом, и предположил, что тот был связан с П. Рачковским, который после него стал директором Департамента полиции, он выдал Азефа Бурцеву (407). Последний занимался разоблачением агентуры, внедрённой Департаментом полиции в среду социалистов-революционеров. Сопоставив различные сведения, ему удалось разоблачить Азефа, однако окончательную точку в доказательстве агентурной деятельности Азефа поставил Лопухин. Благодаря этому Бурцев приобрёл известность в революционных кругах как разоблачитель секретных сотрудников.

С 1908 года в России начался настоящий бум разоблачения агентов. Связь с Бурцевым установили помощник начальника Особого отдела Департамента полиции Л. Меньшиков и чиновник для особых поручений Варшавской «охранки» М. Бакай. Они передали революционерам сведения более чем о трёхстах агентах. В так называемую «следственную комиссию», созданную Бурцевым с целью разоблачения полицейских агентов, нередко направляли оригиналы или фотокопии личных дел секретных сотрудников и другие лица, связанные с политической полицией. По словам Бурцева, через его руки прошли секретные документы из архива Департамента полиции, которые приносил ему чиновник Департамента за небольшое вознаграждение (408).

Следует отметить, что революционеры, со своей стороны, также пытались проникнуть в недра политической полиции. Ещё в 1878 году в агентурный отдел 3-й экспедиции III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии — тогдашнего руководящего органа политической полиции — был принят революционер Н. Клеточников. Ему удалось разоблачить нескольких осведомителей, действовавших в среде народников (в том числе уже хорошо знакомого нам И. Зубатова) (409).

В период революции 1905–1907 годов относительно успешной была попытка члена партии социалистов-революционеров Петрова проникнуть в секретную агентуру Петербургского охранного отделения. Этот якобы «перевербованный» революционер воспользовался доверием начальника и взорвал в конспиративной квартире начальника Петроградской «охранки» полковника Карпова (410).

Наибольших успехов в этом деле добилась в Петербурге партия социалистов-революционеров-максималистов в период революции 1905–1907 годов. В 1906 году Департамент полиции «перевербовал» члена этой партии С. Риса. Однако С. Рис действовал по предварительной договорённости с товарищами по партии и сумел убедить директора Департамента полиции в своей искренности, передав ему определённые реальные сведения. Предоставляя Департаменту интересовавшие его материалы, он убедил директора Трусевича в том, что для сохранения его агентурной деятельности в тайне не следует трогать петроградскую группу максималистов.

Вместе с тем, поддерживая отношения с чиновниками Департамента, он получал от них необходимую организации информацию и передавал её товарищам по партии. В результате петроградская группа максималистов, деятельность которой, так сказать, была «застрахована» от вмешательства политической полиции, осуществила несколько успешных экспроприаций и террористических актов (411).

Введение Департаментом полиции в 1906 году новой тактической линии было обусловлено также изменениями, произошедшими в системе государственного управления страны. Государственная дума — выборный орган, обладавший слабым влиянием на управление Российской империей, — вызвала интерес революционных партий. Некоторые из них решили использовать этот орган для достижения собственных целей.

В ноябре 1906 года Департамент полиции сообщал местным отделениям политического розыска:

«Почти все революционные партии решили принять деятельное участие в предвыборной агитации, стремясь посредством Думы добиться изменения существующего государственного строя. С этой целью они создают особые комиссии по выборам, а специальные агитаторы ведут усиленную работу для проведения желательных лиц в выборщики, а впоследствии — в члены Государственной думы.

Незамедлительно организуйте планомерное внутреннее и наружное наблюдение, чтобы: во-первых, установить лиц, в руках которых сосредоточены материалы о выборах у социалистов-революционеров, социал-демократов, Крестьянского союза, то есть у тех, кто не бойкотирует выборы в Думу; во-вторых, выявить лиц, которых намереваются избрать выборщиками и членами Думы. Примите все меры к разоблачению таких лиц, особенно последних из перечисленных. В отношении них примените следующие статьи Уголовного уложения... Направьте все усилия на их скорейшую ликвидацию (арест) и привлечение к ответственности по вышеуказанным статьям через судебных следователей, чтобы лишить таких лиц права быть избранными выборщиками, а затем и в Думу. В отношении лиц, ведущих и возглавляющих предвыборную агитацию, если привлечь их к судебной ответственности не удастся, следует провести формальное дознание или дознание силами «охранки»» (412).

Иными словами, всячески следовало препятствовать участию партийных кандидатов в выборах. Впрочем, и революционеры не отказывались от использования любых средств для достижения своих целей. В делах Тифлисской «охранки» имеются агентурные сведения о том, что социал-демократы изменили данные в списках избирателей и провели своих представителей в выборщики. Отмечается также, что в предвыборный период, «несмотря на объединение, меньшевики подавляют большевиков и не дают им возможности вести работу (агитацию)» (413).

Опыт деятельности I и II Государственных дум, а также использование революционными партиями думской трибуны для пропаганды и агитации вынудили правительство приступить к осуществлению комплексных контрмер против их легальной и нелегальной деятельности. Заинтересованность Департамента полиции в этом вопросе была настолько велика, что при ознакомлении с циркулярными письмами того периода складывается впечатление, будто политическая полиция превратила его в одно из главных направлений борьбы с революционным движением. Однако в телеграмме, направленной в начале 1907 года директором Департамента полиции местным отделениям политического розыска, выражалось возмущение по поводу того, что:

«Жандармские управления и отделения «охранки» ограничиваются лишь сбором сведений о выборщиках и кандидатах в Думу от революционных партий. Они не проявляют никакой активности в деле судебного преследования указанных кандидатов. Задача, отвечающая интересам правительства, остаётся невыполненной, очевидно, потому, что ни агентура, ни другие средства розыска не были направлены и использованы Департаментом полиции для достижения указанной цели. Напрягите все силы для её выполнения» (414).

По указанным выше причинам Департамент полиции был вынужден развивать и дополнять тактическую линию 1906–1907 годов. Мы не случайно отмечали, что, несмотря на сохранение Азефа в качестве агента, остановить террор социалистов-революционеров не удалось. Более того, как мы уже видели, несмотря на запреты центральных комитетов революционных партий, их местные комитеты самовольно, «в частном порядке», продолжали террористическую деятельность. Из-за предательства чинов политической полиции и раскрытия методов работы «охранки» были разоблачены многочисленные агенты. В сложившейся ситуации Департамент полиции сделал основной упор на увеличение числа агентов в местных и центральных организациях партий, обеспечение их строгой конспирации, а также на управление нелегальными организациями посредством этой агентуры и последующую их легализацию.

Легализация революционных партий с конца 1907 года стала одной из главных целей политической полиции, поскольку в 1905–1907 годах наглядно проявилось, что наиболее радикальные формы революционной борьбы — террористические акты и экспроприации — осуществлялись именно нелегальными партиями. Предоставив им официальную трибуну для агитации, политическая полиция рассчитывала удовлетворить амбиции революционных лидеров и ослабить позиции сторонников применения революционерами крайних методов борьбы. Однако революционные партии научились не только надёжно соблюдать конспирацию, но и применять приёмы, позволявшие противодействовать попыткам политической полиции помешать их предвыборной агитации. Естественно, что они сумели принимать соответствующие контрмеры и проводить в Государственную думу желательных для себя кандидатов.

Поэтому, если раньше политическая полиция пыталась искусственно лишить революционные партии возможности участвовать в выборах, то с конца 1907 года она, напротив, предоставляла им такую возможность. Более того, местные и центральные органы политической полиции стремились провести в выборные органы собственных агентов. Например, начиная с 1910 года чины политической полиции оказали агенту Департамента полиции среди большевиков Р. Малиновскому (агентурные клички — «Портной», «Икс») содействие не только в участии в выборах в IV Государственную думу, но и в одержании победы (415).

Поскольку лица, ранее имевшие судимость, не могли быть избраны депутатами Государственной думы, при содействии политической полиции Малиновский уничтожил в архиве общей полиции документы, подтверждавшие его криминальное прошлое. В 1902 году он совершил ограбление. Когда же в период предвыборной агитации ему стал противодействовать некий Кривов и возникла угроза избранию Малиновского в Думу, это препятствие быстро устранили: по личному распоряжению самого министра внутренних дел Кривов был арестован (416). Столь пристальное внимание политической полиции к Малиновскому объяснялось тем, что, как сообщал руководству секретный сотрудник Московской «охранки» «Сидор» (А. А. Поляков, не знавший, что Малиновский являлся агентом-сотрудником Департамента полиции):

«Малиновский намерен выдвинуть свою кандидатуру по рабочей курии от губернии, и есть основания полагать, что он легко проведёт выборы, поскольку пользуется популярностью среди рабочих» (417).

§4. Тактическая линия политической полиции в 1907–1908 годах

Изменение тактической линии политической полиции было непосредственно связано с этапами развития революции 1905–1907 годов. С 1907 года, по мере отступления революции, была выработана новая тактическая линия.

С этого времени Департамент полиции попытался взять под контроль революционные организации посредством секретных сотрудников. Если согласно прежним инструкциям агенты должны были ограничиваться пассивной ролью в деятельности организации, то специальный циркуляр Департамента полиции, разосланный в октябре 1907 года, полностью менял существовавшее положение. Отныне начальники отделений «охранки» были обязаны «использовать переходный период и продвигать сотрудников к центру организации» (418). Агентам разрешили участвовать в террористических актах, совершаемых организацией, в том числе против высокопоставленных чинов политической полиции, чтобы завоевать доверие её руководства. @Во главе списка таких лиц в тот момент стоял вице-директор Департамента полиции П. Курлов (419)?! В циркуляре также указывалась необходимость ареста членов революционных организаций («изъятия из обращения»), которые препятствовали продвижению сотрудников по партийной иерархии или находились с ними в плохих отношениях. Напротив, близких агентам лиц в партийной среде следовало оставлять в покое, оберегая их от случайных арестов. Как только агенты-сотрудники занимали высокие посты в организации, они должны были «естественным образом» менять свою позицию. В частности, в отличие от прежних указаний, продвинувшимся по службе сотрудникам предписывалось во время участия в совещаниях и заседаниях, на которых обсуждалась стратегия и тактика действий партии, «отстаивать наиболее умеренные направления революционного движения». Эти идеи они должны были распространять также «в той среде, в которой вращались» (420). С этого периода начали арестовывать членов революционных организаций, которые выступали за применение крайних средств борьбы и благодаря своим «личным качествам» пользовались влиянием среди единомышленников. В воспоминаниях одного из революционеров читаем: «В Тифлисе с 1907 года наша организация систематически „проваливалась“: начиналась работа, налаживались связи с рабочими и провинцией, через год или полтора... арестовывали только интеллигентов, изредка одного-двух передовых рабочих. Остальные оставались нетронутыми... Было очевидно, что действовала чья-то рука» (421).

Местным органам политического розыска было поручено уделять особое внимание тому, чтобы не допускать объединения организаций в крупные группы и союзы союзов, а также сближения различных фракций, например меньшевиков и большевиков. С этой целью агентура должна была играть разъединяющую роль: противодействовать сторонникам объединения, приводя соответствующие аргументы, либо доносить на них, чтобы и их «изымали из обращения» — арестовывали (422). Таким образом, начиная с этого периода Департамент полиции препятствовал попыткам меньшевиков и большевиков объединиться. Более того, на одной из подобных консультативных встреч представителей меньшевиков и большевиков, где обсуждался вопрос о возможном объединении их партий, оба представителя словесно выражали согласие на объединение, однако каждый выдвигал такие условия, чтобы именно оппонент первым отказался от объединения. Причина этого выяснилась лишь после 1917 года: оба оказались агентами «охранки» (423).

Таким образом, Департамент полиции намеревался манипулировать революционными партиями посредством агентуры. Особенно наглядно эта попытка проявилась в отношении большевиков. В письме, направленном по поводу проведённой большевиками в 1907 году Гельсингфорсской конференции, Департамент полиции потребовал от начальников местных отделений «охранки» поручить своим агентам в местных социал-демократических организациях поддерживать: «мыслящих социал-демократов — линию Ленина, поскольку Ленин и его единомышленники на конференции отвергли использование террора как метода борьбы. Они намерены предложить партии вообще отказаться от идеи вооружённого восстания и создания демократической республики» (424). Когда в январе 1912 года по инициативе Ленина собралась «Общероссийская конференция» социал-демократов, Департамент полиции не стал препятствовать её созыву, поскольку заранее знал через агентуру, кого изберут, какие вопросы будут обсуждаться, а также принял все меры, чтобы на конференцию попали сторонники большевиков, арестовав представителей других фракций (425).

Такое «симпатизирующее» отношение политической полиции к большевистской партии легко объясняется словами директора Департамента полиции тех лет Белецкого: «Социал-демократическая партия была достаточно хорошо освещена агентами и органами розыска» (426). В центральных организациях большевиков активно работали агенты политической полиции: М. Бряндинский, Я. Житомирский, И. Кривов, А. Романов, А. Маракушев и другие (427). К их числу относился также Р. Малиновский, избранный депутатом IV Государственной думы от большевиков. Между прочим, он был известным противником объединения большевиков и меньшевиков.

Таким образом, с 1907–1908 годов новой тактической линией Департамента полиции стало управление революционными организациями посредством агентуры, продвинутой всеми возможными способами по партийной иерархии. Именно благодаря этим агентам правительству удалось локализовать, а затем подавить революционное движение. Поэтому в 1908–1914 годах в руководящие органы революционных партий вновь пытались «проводить» свою агентуру — в соответствии с требованием инструкции 1907 года, «по несколько человек в каждую». В качестве примера достаточно привести партию социалистов-федералистов, в которой в 1909–1910 годах Тифлисская «охранка» имела двух агентов — «Случайного» и «Дворянину» (428).

Следствием вышеописанной тактики стало также то, что социал-демократы и социалисты-федералисты распустили в Грузии свои боевые дружины. III партийная конференция социалистов-федералистов объявила деятельность своей боевой дружины независимой от партии: «поскольку её члены совершили такие акты, которые не имели отношения к революционной деятельности» (429). Разумеется, неоправданные террористические акты и экспроприации красногвардейцы совершали и раньше, и тогда считалось, что «лес рубят — щепки летят». Однако уже с 1907 года напоминание агентурой о подобных актах стало для членов партии ещё одним аргументом в пользу отказа от террористической деятельности. Вместе с тем под влиянием агентуры произошла легализация деятельности революционных партий. Подобно тому как руководители выбрасывали на улицу разоблачённых агентов «охранки», многие красногвардейцы-террористы также оказались брошенными на произвол судьбы своими партийными организациями. Для легализованных партий обременительным балластом стали террористы, запятнавшие себя кровью и дискредитировавшие себя. Лишённые единого руководства и раздробленные, под влиянием криминальных элементов, которых и без того было немало в их рядах, а также всевозможных примкнувших к ним негодяев, бывшие красногвардейцы превратились в обычных разбойников.

Нападения, совершавшиеся бывшими красногвардейцами в 1908–1909 годах, уже не имели никакой идейной основы. Не избежали этой участи и террористы партии социалистов-федералистов, «проникнутые» национальным духом. В 1909 году известный террорист социалистов-федералистов К. Касрадзе, один из экспроприаторов Душетской казны (в 1906 году террористы-экспроприаторы социалисты-федералисты похитили из Душетской казны 315 000 рублей), писал своему брату: «Чтобы получить хороший урожай, нужно подождать... А потом я отправлюсь в Америку, а не туда». Это письмо сохранилось в делах «охранки», где отмечалось, что в действительности в нём шла речь о совершении экспроприации, а К. Касрадзе намеревался бежать за границу с захваченными деньгами (430). Как следует из анализа различных сведений, содержащихся в деле, он был арестован на основании информации агента «охранки», чтобы предотвратить совершение преступления такого рода. Если К. Касрадзе собирался бежать за границу, то значительная часть террористов, оставленных социал-демократами без поддержки, укрылась в лесах и оттуда занималась разбоем. Их «идейно стойкая» часть перебралась в Иран и приняла участие в Иранской революции. Между прочим, к числу таких революционеров относился Г. Бербичашвили — главный подозреваемый в убийстве Ильи Чавчавадзе.

Подобное положение сложилось на всей территории Российской империи. Генерал Герасимов — разработчик и проводник в жизнь новой тактики Департамента полиции — в 1917 году на заседании Следственной комиссии Временного правительства показал: «В то время (в 1907–1908 годах) под видом анархистских организаций существовали разбойничьи организации, не имевшие к анархизму никакого отношения. Это были распавшиеся революционные организации, которые грабили и убивали... Это были отбросы распавшейся революции» (431).

В воспоминаниях Реваза Габашвили этот процесс отражён достаточно наглядно. В одном случае, рассказывая о «революционных налогах», он описывает встречу в Тифлисе с членами «военного отряда» социалистов-федералистов, которые собирали деньги по поручению «комитета». Между ними состоялся следующий диалог: «Резо, ты должен пойти с нами, мы посланы комитетом „по делу“... Дело это особенное, интересное: нам поручено собирать налог с торговцев... Вот сколько мы уже собрали... Пойдём с нами, и у тебя тоже будет [доля]» (432). В другом случае он рассказывает о своей пожилой родственнице, которую уже терроризировали и которая получила письмо с требованием денег. На нём, «как тогда было принято для таких приятных писем, были нарисованы гроб и скрещённые кости». Р. Габашвили передаёт диалог пожилой женщины с экспроприаторами, которые её запугивали. На вопрос: «По чьему поручению вы пришли?» — они ответили, что посланы комитетом социал-демократической партии. Однако после дальнейших расспросов признались: «Мы бывшие красногвардейцы... Теперь мы никому не нужны, нас выбросили на улицу, и мы не знаем, что делать... Неделями ходим голодные, ведь не будем же мы нищенствовать?» (433).

Предположив, что революционные организации уже не смогут предпринимать активных антигосударственных выступлений, царская власть начала увольнять со службы чинов политической полиции незнатного происхождения, выдвинувшихся из низших слоёв общества. Начальника Петербургской «охранки» генерала Герасимова вынудили уйти со службы. Впрочем, Герасимов не слишком переживал по этому поводу. По его собственным словам, он начал довольно успешно играть на бирже — очевидно, за время службы в политической полиции он скопил немало денег. Вскоре ушёл со службы и Спиридович — начальник личной секретной полиции царя, выявивший подготовку нескольких террористических покушений на императора. Что касается Столыпина, видного государственного деятеля, который вместе с Герасимовым был соавтором тактических линий политической полиции 1906 и 1907 годов, то в 1911 году его убил в Киевском театре, рядом с царской ложей, некий Богров. До сих пор нет подтверждённых сведений об этой личности: по мнению одних исследователей, он был агентом «охранки», другие считают его революционером, внедрённым в политическую полицию социалистами-революционерами-максималистами (434).

Так со сцены ушли представители политической полиции, которые способствовали победе власти над революционерами. Очевидно, и сама власть не хотела оставлять на должностях опытных в борьбе с революционерами, запятнанных кровью, достаточно умных и амбициозных представителей политической полиции. Ведь революцию подавили.

Естественно, что до 1914 года, в период относительного спокойствия, деятельность политической полиции продолжалась по-прежнему. По мнению Департамента полиции, благодаря внедрённой в партии агентуре он своевременно получал сведения о происходивших в революционном лагере событиях и был уверен, что не позволит революции пробудиться вновь. Однако руководство политической полиции не извлекло уроков из революции 1905–1907 годов и не разработало никакого резервного плана действий на случай начала в стране массовых волнений.

Впрочем, похоже, в политической полиции были и умные люди. На титульном листе одного из последних дел Московской «охранки», датированного 26–27 февраля 1917 года, имеется следующая запись: «Последние дни старого режима» (435)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

P.S.

 

Работая над материалами, использованными в этой книге, я познакомился с биографиями множества людей: профессиональных революционеров, террористов, чинов политической полиции — от низших до высших чинов, а также секретных агентов. Однако из всех них наибольшее впечатление на меня лично произвели три человека.

Лукасинский — член польской патриотической организации, который провёл 46 лет в одиночной камере Бутырской тюрьмы (1822–1868), общаясь лишь с тюремными надзирателями. Встретив первого за долгие годы одиночного заключения узника (в 1867 году), он задал ему всего три вопроса: «Какой сейчас год? Кто находится в Польше? Что происходит в Польше?»

Бакунин — известный анархист, который, находясь в заключении, писал: «Страшная вещь — пожизненное заключение. Прожить жизнь без цели, интереса, надежды. Когда каждый день говоришь себе: сегодня я стал глупее, а завтра стану ещё глупее».

И, наконец, И. Каляев — террорист «Боевой организации» социалистов-революционеров, убийца дяди царя, великого князя Сергея Александровича. В его автобиографии, написанной за день до казни, читаем: «Мой отец служил участковым надзирателем в Варшавской полиции... Он был честным человеком, не брал взяток, и поэтому мы жили в крайней нужде. Из моих братьев только я смог поступить в университет. Я верил в свои силы, стремился получить высшее образование и хотел стать честным общественным деятелем. За участие в студенческой забастовке в Петербургском университете в 1899 году меня исключили из университета. Это стало для меня страшным ударом, который окончательно определил мою судьбу». А дальнейшая его судьба известна. На следующий день после написания этих строк он был казнён через повешение.

Так, в результате необдуманного поступка какого-нибудь университетского или полицейского чиновника в Российской империи появлялся ещё один человек, «выпавший из привычного ритма жизни». Профессиональным революционерам, несомненно, было нетрудно воспитать в нём ненависть к существующей власти и превратить её в движущую силу его дальнейшей деятельности. И, в отличие от аристократов революции, он завершил свою жизнь совсем молодым — «без светлой цели, интереса и надежды».

И наконец, как мы уже убедились, террористы и секретные агенты, искренние революционеры и преданные своему делу чины политической полиции в конечном счёте оказывались лишь орудием в руках тех, кому служили. Использовав их, хозяева без колебаний избавлялись от них. И сегодня, оглядываясь назад и анализируя пройденный нами за последнее десятилетие путь, мы невольно приходим к словам Карла Маркса: «Цель, для достижения которой требуются недостойные средства, не является правильной целью».

 

23.11.2003

 

 

 

 

 

 

 

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

1.     П. Гугу́швили. «Убийство Ильи Чавчавадзе». Тбилиси, 1938. С. 27. (На грузинском языке.)

2.     ЦИА Грузии. Ф. 116. Оп. 1. Д. 1042. Л. 148.

3.     «В. И. Ленин о революции 1905–1907 гг.». М., 1984. С. 253.

4.     Н. Хизанашвили. «Избранные юридические сочинения» (сборник). Тбилиси, 1981. С. 618. (На грузинском языке.)

5.     ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 994. Л. 253.

6.     ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 70. Л. 2.

7.     Г. Жвания. «Большевистская печать Закавказья накануне первой русской революции и в период революции». Тбилиси, 1984. С. 151. (На грузинском языке.)

8.     «В. И. Ленин о революции 1905–1907 гг.». М., 1984. С. 251.

9.     Д. Швелидзе. «Федералисты». Тбилиси, 1993. С. 158. (На грузинском языке.)

10.  А. И. Спиридович. «Партия социалистов-революционеров и её предшественники» (1886–1916). Петроград, 1918. С. 121.

11.  ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 22. Л. 16.

12.  ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 27. Л. 47.

13.  ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 27. Л. 47.

14.  Вл. Бурцев. «В погоне за провокаторами». М., 1989. С. 146.

15.  ЦИА Грузии. Ф. 151. Оп. 1. Д. 5. Л. 20.

16.  В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 38.

17.  Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 279.

18.  А. И. Спиридович. «Партия социалистов-революционеров и её предшественники» (1886–1916). Петроград, 1918. С. 313.

19.  ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 324.

20.  ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 9. Л. 289.

21.  ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 336.

22.  В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 285.

23.  В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 286.

24.  В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 287.

25.  ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 98. Л. 44.

26.  П. Курлов. «Конец русского царизма». М., 1923. С. 5.

27.  ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 477.

28.  «Летопись революции». Тбилиси, 1924. № 1. С. 233. (На грузинском языке.)

29.  ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 478.

30.  «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. Л. 286.

31.  ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 468.

32.  «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. Л. 276.

33.  «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 286.

34.  В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 287.

35.  ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 66. Л. 16.

36.  ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 70. Л. 140.

37.  ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 1592. Л. 7.

38.  «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 3.

39.  «Возвращение» (Реваз Габашвили, Володия Гогуа — воспоминания). Тбилиси, 1992. С. 74.

40.  «Возвращение» (Реваз Габашвили, Володия Гогуа — воспоминания). Тбилиси, 1992. С. 77.

41.  В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 152.

42.  «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. Л. 306.

ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 2. Д. 1. Л. 127.

«Летопись революции». 1923. № 5. С. 90. (На грузинском языке.)

45. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 39. Л. 101.

46. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 39. Л. 45.

47. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 236. Л. 31–35.

48. Н. Николадзе. «Воспоминания». Тбилиси, 1984. С. 161. (На грузинском языке.)

49. Ф. Махарадзе. «1905 год в Закавказье». Тбилиси, 1926. С. 24. (На грузинском языке.)

50. Г. Гиоргадзе. «Общественные отношения в Грузии» (1864–1905). Тбилиси, 1928. С. 213. (На грузинском языке.)

51. Ф. Махарадзе. «1905 год в Закавказье». Тбилиси, 1926. С. 53. (На грузинском языке.)

52. Ф. Махарадзе. «1905 год в Закавказье». Тбилиси, 1926. С. 54. (На грузинском языке.)

53. З. Швелидзе. «Революционная организация „Лига свободы“». Тбилиси, 1969. С. 47. (На грузинском языке.)

54. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 2. С. 96. (На грузинском языке.)

55. З. Швелидзе. «Революционная организация „Лига свободы“». Тбилиси, 1969. С. 90. (На грузинском языке.)

56. Г. Гиоргадзе. «Самодержавие и революция». Тбилиси, 1929. Т. I. С. 101. (На грузинском языке.)

57. А. Бендианишвили. «Национальный вопрос в Грузии» (1801–1921). Тбилиси, 1980. С. 163. (На грузинском языке.)

58. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3202. Л. 1.

59. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 318. Л. 176.

60. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 318. Л. 72.

61. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 318. Л. 72.

62. «Былое» (журнал, посвященный истории освободительного движения). Петроград, 1917. № 2. С. 194.

63. А. И. Спиридович. «Партия социалистов-революционеров и её предшественники» (1886–1916). Петроград, 1918. С. 25.

64. «Летопись революции». Тбилиси, 1924. № 4–5. С. 124. (На грузинском языке.)

65. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 36.

66. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 194.

67. Г. Жвания. «Большевистская печать Закавказья накануне первой русской революции и в период революции». Тбилиси, 1984. С. 24. (На грузинском языке.)

68. «Революция 1905–1907 годов в Грузии» (сборник). Тбилиси, 1955. С. 93. (На грузинском языке.)

69. Н. Жордания. «Моё прошлое». Тбилиси, 1990. С. 36. (На грузинском языке.)

70. «Революционное движение 1860-х годов» (сборник). Москва, 1932. С. 169–170.

71. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 177.

72. В. В. Витюк, С. А. Эфиров. «„Левый“ терроризм на Западе: история и современность». М., 1987. С. 43.

73. В. В. Витюк, С. А. Эфиров. «„Левый“ терроризм на Западе: история и современность». М., 1987. С. 86.

74. А. И. Спиридович. «Партия социалистов-революционеров и её предшественники» (1886–1916). Петроград, 1918. С. 121.

75. А. И. Спиридович. «Партия социалистов-революционеров и её предшественники» (1886–1916). Петроград, 1918. С. 126.

76. П. В. Оржеховский. «Самодержавие против революционной России» (1826–1880). Москва, 1982. С. 135.

77. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 45.

78. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 45.

79. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 195.

80. Вл. Бурцев. «В погоне за провокаторами». М., 1989. С. 41.

81. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 45.

82. Вл. Бурцев. «В погоне за провокаторами». М., 1989. С. 41.

83. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 46.

84. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 2. С. 218. (На грузинском языке.)

85. «Революция 1905–1907 годов в Грузии» (сборник). Тбилиси, 1955. С. 182. (На грузинском языке.)

86. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 5. С. 182. (На грузинском языке.)

87. И. Вартагавa. «Воспоминания». Тбилиси, 1962. С. 69. (На грузинском языке.)

88. С. Фирцхалава. «Страницы воспоминаний». Тбилиси, 1988. С. 110. (На грузинском языке.)

89. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 189.

90. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 203.

91. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 30.

92. «Летопись революции». Тбилиси, 1924. № 4–5. С. 124. (На грузинском языке.)

93. А. И. Спиридович. «Партия социалистов-революционеров и её предшественники» (1886–1916). Петроград, 1918. С. 115.

94. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 214.

95. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 252.

96. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 27.

97. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 39. Л. 19.

98. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 2. Д. 1. Л. 164.

99. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 2. Д. 1. Л. 165.

100. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 113.

101. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 258.

102. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 145.

103. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 141.

104. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 2. Д. 1. Л. 163.

105. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 252.

106. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 19.

107. «Преподавание истории в школе». М., 1966. № 1. Н. П. Эрошкин. «Россия под надзором». С. 99.

108. «Падение царского режима». М., 1925. Т. III. С. 154.

109. «Преподавание истории в школе». М., 1966. С. 92.

110. Д. И. Шинджикашвили. «Сыскная полиция в царской России в период империализма». Омск, 1973. С. 34.

111. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 477.

112. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 1092. Л. 182–185.

113. «Падение царского режима». М., 1925. Т. III. С. 271.

114. Д. И. Шинджикашвили. «Сыскная полиция в царской России в период империализма». Омск, 1973. С. 49.

115. «Летопись революции». Тбилиси, 1924. № 4–5. С. 189. (На грузинском языке.)

116. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 281–282.

117. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 257.

118. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 281.

119. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 15.

120. П. Павлов. «Агенты, жандармы, палачи». Петроград, 1922. С. 35.

121. Вл. Бурцев. «В погоне за провокаторами». М., 1989. С. 86.

122. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 271.

123. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 281–290.

124. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 144.

125. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. I. С. XV.

126. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 285.

127. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 258–259.

128. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 286.

129. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 92. Л. 16.

130. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 169.

131. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 297.

132. П. Павлов. «Агенты, жандармы, палачи». Петроград, 1922. С. 18.

133. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 1092. Л. 182–185.

134. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 283.

135. П. Павлов. «Агенты, жандармы, палачи». Петроград, 1922. С. 18.

136. П. Павлов. «Агенты, жандармы, палачи». Петроград, 1922. С. 10.

137. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 285.

138. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 285.

139. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 285.

140. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 18. Л. 97.

141. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 75.

142. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 286.

143. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 75.

144. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 19. Л. 1.

145. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 1. Л. 13.

146. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 197.

147. П. Курлов. «Конец русского царизма». М., 1923. С. 123.

148. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 278.

149. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 13. Л. 1.

150. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 19. Л. 1–16.

151. «Возвращение» (Реваз Габашвили, Володия Гогуа — воспоминания). Тбилиси, 1992. С. 405. (На грузинском языке.)

152. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 17. Л. 142.

153. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 78.

154. «Летопись революции». Тбилиси, 1922. № 2. С. 233. (На грузинском языке.)

155. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 234.

156. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 302.

157. П. Павлов. «Агенты, жандармы, палачи». Петроград, 1922. С. 6.

158. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 1. Л. 82.

159. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 266.

160. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 77.

161. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 271.

162. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 330.

163. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 6.

164. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. [номер дела не указан]. Л. 3427.

165. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 73. Л. 17.

166. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 7. Л. 95.

167. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 73. Л. 17.

168. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 246.

169. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 66. Л. 12.

170. Д. И. Шинджикашвили. «Сыскная полиция в царской России в период империализма». Омск, 1973. С. 44.

171. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 66. Л. 117–118.

172. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 139.

173. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 1. Л. 176.

174. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 111–112.

175. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 7. Л. 26.

176. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 33. Л. 98.

177. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 19. Л. 7.

178. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 287.

179. Вл. Бурцев. «В погоне за провокаторами». М., 1989. С. 160.

180. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 4–5. С. 200. (На грузинском языке.)

181. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 18. Л. 1–10.

182. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 1. Д. 65. Л. 96.

183. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 282.

184. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 3. С. 131. (На грузинском языке.)

185. П. Павлов. «Агенты, жандармы, палачи». Петроград, 1922. С. 7.

186. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 2. Д. 1. Л. 166.

187. П. Павлов. «Агенты, жандармы, палачи». Петроград, 1922. С. 11.

188. «Летопись революции». Тбилиси, 1924. № 4–5. С. 65. (На грузинском языке.)

189. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 19. Л. 16.

190. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 284.

191. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 263.

192. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 278.

193. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 154.

194. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 17. Л. 1–3.

195. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 239.

196. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 17. Л. 149.

197. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 17. Л. 221.

198. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 17. Л. 217.

199. «Летопись революции». Тбилиси, 1924. № 4–5. С. 122. (На грузинском языке.)

200. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 232.

201. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 66. Л. 65.

202. «Летопись революции». Тбилиси, 1924. № 4–5. С. 191. (На грузинском языке.)

203. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 252.

204. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 85.

205. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 11.

206. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 124.

207. Д. И. Шинджикашвили. «Сыскная полиция в царской России в период империализма». Омск, 1973. С. 33.

208. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 2. Д. 1. Л. 163.

209. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 44–45.

210. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 2.

211. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 1. Д. 65. Л. 26.

212. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 28.

213. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 60.

214. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 60–61.

215. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 2. Д. 65. Л. 26.

216. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 78. Л. 1.

217. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 16. Л. 25.

218. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 253.

219. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 78. Л. 1.

220. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 109. Л. 183.

221. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 55.

222. «Республика Грузия» (газета). 8 июля 2001 г. № 166–167. (На грузинском языке.)

223. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 28.

224. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 263.

225. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 76.

226. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 263.

227. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 258.

228. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 1. Д. 5. Л. 7.

229. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 69.

230. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 16.

231. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 110. Л. 1.

232. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 110. Л. 22.

233. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 110. Л. 49.

234. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 77.

235. Д. И. Шинджикашвили. «Сыскная полиция в царской России в период империализма». Омск, 1973. С. 33.

236. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 27.

237. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 75.

238. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 75.

239. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 55.

240. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 49.

241. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 259.

242. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 179.

243. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 16.

244. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 261.

245. ЦИА Грузии. Ф. 13. Оп. 27. Д. 65. Л. 50.

246. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 9. Л. 337.

247. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 9. Д. 9. Л. 221.

248. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 36.

249. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 38. Л. 6–23.

250. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 5. Л. 28.

251. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 2. Д. 3. Л. 56.

252. П. Павлов. «Агенты, жандармы, палачи». Петроград, 1922. С. 17.

253. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 283.

254. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 3. С. 352. (На грузинском языке.)

255. И. Хуцიშვილი. «Революция 1905–1907 годов в Грузии». Тбилиси, 1955. С. 263. (На грузинском языке.)

256. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 80.

257. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 210.

258. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 14. Л. 30–36.

259. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 51–52.

260. «Преподавание истории в школе». М., 1966. С. 95.

261. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 223.

262. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 301.

263. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 29.

264. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3216. Л. 8.

265. «Падение царского режима». Л., 1925. С. 158.

266. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 363.

267. С. Радо. «Под псевдонимом „Дора“» (воспоминания советского разведчика). Батуми, 1978. С. 191. (На грузинском языке.)

268. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 2. Л. 67.

269. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 369.

270. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 13. Л. 125–130.

271. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 13. Л. 131.

272. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 37. Л. 93.

273. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 2. Д. 2. Л. 259.

274. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 1. Д. 1. Л. 185.

275. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 259.

276. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 4. С. 65. (На грузинском языке.)

277. Д. И. Шинджикашвили. «Сыскная полиция в царской России в период империализма». Омск, 1973. С. 30.

278. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 267.

279. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 885. Л. 75.

280. Д. И. Шинджикашвили. «Сыскная полиция в царской России в период империализма». Омск, 1973. С. 31.

281. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 268.

282. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 372.

283. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 6. Л. 8.

284. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 42. Л. 306.

285. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 379.

286. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3267. Л. 1.

287. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3267. Л. 101.

288. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 274.

289. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 276.

290. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 9. Л. 81.

291. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 100.

292. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 1092. Л. 184.

293. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 181.

294. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 113–114.

295. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 77.

296. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 38. Л. 49.

297. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 236. Л. 31.

298. А. А. Лопухин. «Из итогов служебного опыта». М., 1907. С. 38.

299. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 195.

300. ЦИА Грузии. Ф. 83. Оп. 1. Д. 5. Л. 20.

301. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 626. Л. 273.

302. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 1. Л. 184.

303. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 4. Л. 10.

304. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 3216. Л. 4.

305. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 638.

306. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 31. Л. 1.

307. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 114. Л. 6.

308. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 5. Л. 2.

309. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 1. Д. 1. Л. 258.

310. ЦИА Грузии. Ф. 83. Оп. 1. Д. 31. Л. 42.

311. ЦИА Грузии. Ф. 83. Оп. 1. Д. 114. Л. 56.

312. ЦИА Грузии. Ф. 83. Оп. 1. Д. 114. Л. 40.

313. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 1. Л. 111.

314. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 6. Л. 31.

315. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 65. Л. 19.

316. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 39. Л. 48.

317. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 1. Д. 2. Л. 17.

318. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 39. Л. 58.

319. ЦИА Грузии. Ф. 156. Оп. 1. Д. 2. Л. 17.

320. ЦИА Грузии. Ф. 13. Оп. 27. Д. 47. Л. 16.

321. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 36. Л. 41.

322. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 39. Л. 49.

323. Н. П. Ерошкин. «История государственных учреждений дореволюционной России». М., 1983. С. 239.

324. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 38. Л. 10.
325. ЦИА Грузии. Ф. 84. Оп. 1. Д. 5. Л. 5.
326. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 38. Л. 10.
327. А. А. Лопухин. «Из итогов служебного опыта». М., 1907. С. 22.
328. Н. П. Ерошкин. «История государственных учреждений дореволюционной России». М., 1983. С. 239.
329. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 38. Л. 32.
330. ЦИА Грузии. Ф. 83. Оп. 1. Д. 5. Л. 5.
331. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 39. Л. 82.
332. ЦИА Грузии. Ф. 13. Оп. 27. Д. 59. Л. 36.
333. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 1092. Л. 286.
334. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 1092. Л. 272.
335. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 1092. Л. 282.
336. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 1092. Л. 262.
337. П. Курлов. «Конец русского царизма». М., 1923. С. 111.
338. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 373.
339. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 133.
340. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. I. С. 359.
341. «Летопись революции». Тбилиси, 1924. № 1. С. 214. (На грузинском языке.)
342. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 372.
343. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 14.
344. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 227.
345. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 61.
346. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 46.
347. «Летопись революции». Тбилиси, 1924. № 4–5. С. 105. (На грузинском языке.)
348. «Былое». Петроград, 1917. № 2. С. 100.
349. Ф. Махарадзе. «1905 год в Закавказье». Тбилиси, 1926. С. 326. (На грузинском языке.)
350. «Знание — сила». М., 1990. С. 8.
351. Н. Жордания. «Моё прошлое». Тбилиси, 1990. С. 49. (На грузинском языке.)
352. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 2. Д. 2. Л. 143.
353. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 5. Л. 10.
354. ЦИА Грузии. Ф. 13. Оп. 27. Д. 5113. Л. 8.
355. ЦИА Грузии. Ф. 13. Оп. 27. Д. 5281. Л. 4.
356. А. И. Спиридович. «Партия социалистов-революционеров и её предшественники» (1886–1916). Петроград, 1916. С. 298.
357. Н. Жордания. «Моё прошлое». Тбилиси, 1990. С. 55. (На грузинском языке.)
358. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 4. С. 56. (На грузинском языке.)
359. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 4. С. 59. (На грузинском языке.)
360. Н. Жордания. «Моё прошлое». Тбилиси, 1990. С. 55. (На грузинском языке.)
361. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 4. С. 57. (На грузинском языке.)
362. Н. Жордания. «Моё прошлое». Тбилиси, 1990. С. 56. (На грузинском языке.)
363. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 4. С. 56. (На грузинском языке.)
364. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 4. С. 61. (На грузинском языке.)
365. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 4. С. 62. (На грузинском языке.)
366. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 98. Л. 44.
367. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 147.
368. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 73. Л. 10.
369. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 148.
370. ЦИА Грузии. Ф. 13. Оп. 27. Д. 5113. Л. 2.
371. Ф. Махарадзе. «1905 год в Закавказье». Тбилиси, 1926. С. 324. (На грузинском языке.)
372. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 282.
373. М. А. Смирнов. «О Вячеславе Менжинском» (воспоминания, очерки, статьи). М., 1985. С. 25.
374. В. И. Ленин. Полное собрание сочинений. Т. VI. С. 112.
375. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 5. С. 182. (На грузинском языке.)
376. «Летопись революции». Тбилиси, 1924. № 1. С. 321. (На грузинском языке.)
377. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 9. Л. 342.
378. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 71.
379. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 9. Л. 5.
380. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 93.
381. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 92.
382. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 78.
383. «Былое». Петроград, 1917. № 3. С. 116.
384. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 176.
385. Вл. Бурцев. «В погоне за провокаторами». М., 1989. С. 135.
386. А. И. Спиридович. «Партия социалистов-революционеров и её предшественники» (1886–1916). Петроград, 1918. С. 296.
387. «В. И. Ленин о революции 1905–1907 гг.» (сборник). М., 1984. С. 251.
388. «В. И. Ленин о революции 1905–1907 гг.» (сборник). М., 1984. С. 252.
389. «Летопись революции». Тбилиси, 1923. № 4. С. 59. (На грузинском языке.); «Народное образование». 7 июня 1990 г. Э. Гогуа. «Тайная сходка в селе Бахви для убийства князя Ильи Григорьевича Чавчавадзе». (На грузинском языке.)
390. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 33. Л. 79.
391. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 2. Л. 122.
392. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 70. Л. 2.
393. «Народное образование». 4 октября 1990 г. Ш. Бадридзе. «Загадки Цицамурской трагедии». (На грузинском языке.)
394. П. Гугушвили. «Убийство Ильи Чавчавадзе». Тбилиси, 1938. С. 27. (На грузинском языке.)
395. ЦИА Грузии. Ф. 116. Оп. 1. Д. 1042. Л. 148.
396. «В. И. Ленин о революции 1905–1907 гг.». М., 1984. С. 253.
397. Н. Хизанашвили. «Избранные юридические сочинения» (сборник). Тбилиси, 1981. С. 618. (На грузинском языке.)
398. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 994. Л. 253.
399. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 70. Л. 2.
400. Г. Жвания. «Большевистская печать Закавказья накануне первой русской революции и в период революции». Тбилиси, 1984. С. 151. (На грузинском языке.)
401. «В. И. Ленин о революции 1905–1907 гг.». М., 1984. С. 251.
402. Д. Швелидзе. «Федералисты». Тбилиси, 1993. С. 158. (На грузинском языке.)
403. А. И. Спиридович. «Партия социалистов-революционеров и её предшественники» (1886–1916). Петроград, 1918. С. 121.
404. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 22. Л. 16.
405. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 27. Л. 47.
406. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 27. Л. 47.
407. Вл. Бурцев. «В погоне за провокаторами». М., 1989. С. 146.
408. ЦИА Грузии. Ф. 151. Оп. 1. Д. 5. Л. 20.
409. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 38.
410. Б. Николаевский. «История одного предателя». М., 1991. С. 279.
411. А. И. Спиридович. «Партия социалистов-революционеров и её предшественники» (1886–1916). Петроград, 1918. С. 313.
412. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 324.
413. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 9. Л. 289.
414. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 336.
415. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 285.
416. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 286.
417. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 287.
418. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 98. Л. 44.
419. П. Курлов. «Конец русского царизма». М., 1923. С. 5.
420. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 477.
421. «Летопись революции». Тбилиси, 1924. № 1. С. 233. (На грузинском языке.)
422. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 478.
423. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 286.
424. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 37. Л. 468.
425. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 276.
426. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 286.
427. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 287.
428. ЦИА Грузии. Ф. 95. Оп. 1. Д. 66. Л. 16.
429. ЦИА Грузии. Ф. 94. Оп. 1. Д. 70. Л. 140.
430. ЦИА Грузии. Ф. 153. Оп. 1. Д. 1592. Л. 7.
431. «Падение царского режима». Л., 1925. Т. III. С. 3.
432. «Возвращение» (Реваз Габашвили, Володия Гогуа — воспоминания). Тбилиси, 1992. С. 74. (На грузинском языке.)
433. «Возвращение» (Реваз Габашвили, Володия Гогуа — воспоминания). Тбилиси, 1992. С. 77. (На грузинском языке.)
434. В. Жухрай. «Тайны царской охранки: авантюристы и провокаторы». М., 1991. С. 152.
435. «Голос минувшего». М., 1917. № 9–10. С. 306.